Он остановился. Я замолчала.
Секунду он просто стоял, словно собираясь с мыслями, а затем произнес, и голос его был тихим, но в нем прозвучало то напряжение, которое я не могла не уловить:
— Я надеялся, что никогда больше этого не увижу.
Я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается тревога.
— Не увижешь что?
Он не посмотрел на меня.
— Это не место, Александра.
Он сделал еще один шаг к дому, и я невольно последовала за ним.
— Тогда что это?
Он замедлил шаг, будто сам не был уверен, хочет ли идти дальше, но все же продолжал двигаться вперед, пока между нами и домом не осталось всего несколько шагов.
— Это память. Воспоминания.
Я на мгновение замерла, пытаясь осмыслить услышанное, и это ощущение странной неправильности вдруг стало понятнее, потому что все вокруг действительно выглядело слишком цельным, слишком выверенным, как будто каждая деталь существовала не сама по себе, а была частью уже случившегося события.
— Почему ты так в этом уверен? — спросила я тихо.
Он наконец повернулся ко мне.
И в его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.
— Этот дом уже двадцать лет как разрушен. Я лично убедился в том, что от него не осталось ничего.
Ответ прозвучал просто, но за этой простотой скрывалось слишком многое. Я не сразу нашлась, что сказать.
— Подожди… — я провела рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями, — ты хочешь сказать, что мы сейчас… внутри твоего прошлого?
Он кивнул, едва заметно.
— Но это невозможно, — почти автоматически возразила я, хотя в глубине души уже знала, что слово «невозможно» давно потеряло всякий смысл. — Люди не могут просто… заходить в воспоминания.
Он посмотрел на меня с едва заметной тенью усталой усмешки.
— Ты говоришь это после того, как попала в другой мир через зеркало?
Я замолчала.
Этот аргумент был слишком очевидным, чтобы с ним спорить.
— Ладно, — выдохнула я, — допустим. Тогда почему мы здесь? Почему именно это воспоминание? И почему твое?
Он не ответил.
Вместо этого он протянул руку и осторожно толкнул дверь.
Она открылась без звука.
Теплый свет сразу же вылился наружу, размывая границу между ночью и тем, что находилось внутри, и на мгновение я почувствовала странное желание отступить, словно переступая этот порог, я окончательно потеряю связь с реальностью.
— Лиандр… — начала я, но он уже вошел.
Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Внутри было тепло.
Настолько, что после прохлады ночи это ощущение показалось почти нереальным, и я невольно глубже вдохнула, чувствуя запах простого ужина, дыма и чего-то еще, едва уловимого, но до боли знакомого, хотя я не могла понять, откуда.
И только потом я увидела их.
За столом сидела семья.
Мужчина, женщина и мальчик лет пяти, который с интересом рассматривал деревянную ложку, будто в ней скрывался какой-то секрет.
Я резко остановилась.
— Это… — я не договорила, но слова были и не нужны.
Лиандр стоял рядом, неподвижный, и смотрел на них так, словно видел одновременно и настоящее, и прошлое.
— Это ты, — тихо сказала я.
Мальчик в этот момент поднял голову, и его взгляд прошел сквозь меня, не зацепившись ни на секунду, словно меня не существовало.
Я медленно провела рукой перед его лицом.
Никакой реакции.
— Он нас не видит…
— И не услышит, — спокойно добавил Лиандр, хотя в его голосе чувствовалось напряжение. — Это же воспоминание.
Я перевела взгляд на женщину.
Та выглядела уставшей, но в ее движениях чувствовалась сила, внутренняя собранность, будто она тянула на себе бремя этого мира.
— Это твоя мать, — сказала я, и это прозвучало скорее как осознание, чем вопрос.
Он кивнул.
Некоторое время мы молчали, просто наблюдая.
Отец что-то говорил, пытаясь шуткой разрядить обстановку, но в его голосе чувствовалась натянутость, как у человека, который уже заранее знает, что его слова не достигнут цели, а лишь на мгновение отсрочат неизбежное.
Он сидел чуть сгорбившись, словно привычка к тяжелой работе навсегда изменила его осанку, и в этом было что-то тихо упрямое, не сломленное, несмотря на усталость, которая читалась в каждом его движении. Его кожа была смуглой, выжженной солнцем и временем, а темные волосы, в которых уже проступала седина, придавали ему вид человека, слишком рано столкнувшегося с жизнью во всей ее суровости. Он выглядел старше, чем был на самом деле, но в его глазах все еще теплилось что-то теплое, почти мягкое, особенно когда он смотрел на мальчика.