Мать сидела напротив.
И она не вписывалась в эту обстановку.
Это было первое, что приходило в голову, когда я на нее смотрела.
Даже при тусклом свете, при бедности одежды, при скромности всего вокруг, она казалась слишком… совершенной для этого места. Ее волосы, темные и густые, были небрежно собраны, но даже эта небрежность выглядела вынужденной, словно когда-то она привыкла к другому обращению с собой. Глубокие карие глаза, в которых сейчас застыла усталость, когда-то, без сомнения, привлекали к себе взгляды, а чувственные губы, сжатые в тонкую линию, выдавали не только раздражение, но и гордость, от которой она не собиралась отказываться даже здесь, в этой тесной, бедной комнате.
Она держалась прямо, почти неподвижно, и в этом была не слабость, а сила — холодная, сдержанная, отстраненная.
Маленький Лиандр сидел между ними, чуть ближе к отцу, и с серьезностью, которая не должна была принадлежать ребенку, наблюдал за происходящим, словно пытался заранее предугадать, в какой момент разговор пойдет не туда.
— Если завтра удастся продать дрова дороже, — сказал отец, стараясь, чтобы голос звучал легче, — я принесу тебе что-нибудь получше, чем это.
Он кивнул на миску перед ними, в которой была жидкая похлебка, едва ли способная насытить даже одного взрослого, не говоря уже о семье.
Мать даже не взглянула на еду.
— Ты говорил это вчера, — ответила она коротко.
— Вчера не получилось, — мягко возразил он, — но завтра…
— Завтра, — перебила она, и в ее голосе появилась холодная насмешка, — всегда завтра. Удивительно, как удобно жить в этом «завтра», где все обязательно станет лучше.
Он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, но в итоге лишь тихо вздохнул.
— Я стараюсь, — сказал он, и в этих словах не было ни оправдания, ни злости, только усталое признание.
Она медленно подняла на него взгляд.
— Стараешься? — переспросила она, и в этом простом слове было столько яда, что даже я почувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее. — Ты называешь это старанием?
Лиандр напрягся.
Я видела, как его маленькие пальцы сжались на краю стола.
— Мама… — начал он осторожно, но она даже не посмотрела в его сторону.
— Ты знаешь, кем я могла быть? — продолжила она, не отрывая взгляда от мужа. — Ты хоть раз задумывался об этом?
Он опустил глаза.
— Я знаю, — тихо ответил он.
— Нет, ты не знаешь, — резко сказала она, и в ее голосе впервые прорезалась настоящая злость. — Если бы ты знал, ты бы не привел меня сюда. Ты бы не сделал из меня… — она обвела рукой комнату, словно не находя слов, — это.
Он поднял голову.
— Я не делал из тебя ничего, — сказал он, и в его голосе появилась твердость, которая, впрочем, тут же смягчилась. — Ты сама выбрала меня.
— Я выбрала тебя, — медленно повторила она, и на ее губах появилась горькая улыбка, — но я не выбирала такую жизнь.
Ее взгляд скользнул по комнате, задержался на потрескавшихся стенах, на бедной утвари, на тусклом свете, и в этом взгляде было столько презрения, что стало не по себе.
— Я не выбирала прятаться, — продолжила она. — Я не выбирала жить в этом захолустье, где никто даже не знает моего имени. Я не выбирала стареть здесь, вдали от людей, от жизни… от всего, чем я была.
— Ты не старая, — тихо сказал он.
Она резко повернулась к нему.
— Нет? — ее голос стал тише, но от этого только опаснее. — Тогда посмотри на меня внимательнее. Посмотри и скажи, что я все еще та, кем была раньше.
Он молчал.
И это молчание оказалось хуже любого ответа.
— Ты забрал у меня все, — произнесла она, и теперь в ее голосе звучала не только злость, но и боль, которую она больше не пыталась скрыть. — Мою жизнь, мое будущее… мою красоту.
— Это неправда, — сказал он, почти шепотом.
— Правда, — отрезала она. — Я могла быть кем угодно. Я могла жить среди тех, кто понимает, кто ценит… меня. А теперь? Теперь я сижу здесь и делю похлебку с человеком, который даже не может обеспечить свою семью.
— Я делаю все, что могу, — ответил он, и теперь в его голосе звучала усталость, граничившая с отчаянием.
— Этого недостаточно.
Молчание повисло между ними, тяжелое, почти осязаемое.
Лиандр не выдержал.
— Мама, — сказал он, чуть громче, чем раньше, и в его голосе прозвучала мольба, — папа правда старается. Он сегодня принес дров больше, чем обычно, я видел. И он…
Она резко повернулась к нему.
— Тебя это забавляет? — спросила она, и ее взгляд стал холодным. — Или ты решил, что имеешь право вмешиваться в разговор взрослых?