Лиандр замолчал, его взгляд вдруг стал тяжелее.
— И в ходе этого представления…
Он не договорил, но в воздухе повисло понимание. Я ощутила, как внутри все похолодело.
— Убить короля. — закончила я за него.
Лиандр слегка кивнул. Патриция, до этого сохранявшая абсолютное молчание, мрачно ухмыльнулась:
— К счастью для всех нас, я была рождена в семье циркачей, — сказала она с ноткой гордости в голосе. — Так что хоть кто-то здесь знает, что делать.
Я удивленно взглянула на нее.
— Мой отец был канатоходцем, а мать выступала с дрессированными зверями, — продолжила она, не сводя с меня внимательного взгляда. — С детства я умела жонглировать, метать ножи и кланяться публике, так что роль циркачки для меня — как надеть старую, удобную одежду.
Я взглянула на Патрицию, внимательно изучая ее черты. Может быть, это только мое воображение, подогретое ее словами, но в ней действительно было что-то от настоящей циркачки.
Стройная фигура, грациозная даже в расслабленной позе, с длинными, гибкими руками, которые будто просились в движение. Кожа была чуть смугловатой, словно она проводила большую часть времени под солнцем, а густые темные волосы собраны в аккуратный пучок, из которого выбивались отдельные завитки. Они обрамляли ее лицо, придавая ему легкую дикость.
Но, пожалуй, самое примечательное — это ее глаза. Большие, выразительные, с легким отблеском веселья, который напоминал о людях, привыкших жить в ритме музыки и зрелищ. Ее одежда была простой, как и и у всех в этом лагере, но я заметила несколько деталей, выдающих ее любовь к яркости: плетенный браслет на запястье, пара мелких бусин, вплетенных в волосы. Все это создавало образ женщины, которая в равной мере могла быть хищной и привлекательной, непринужденной и сосредоточенной.
Возможно, циркачка была ее призванием не только по рождению, но и по сути.
— Тогда ты станешь для нас опорой в этом деле, — вставил Алдрик, кивая ей с уважением.
— Я не подведу, — ответила она, и в ее голосе не было ни капли сомнения.
Ее уверенность немного ободрила меня, но все равно мысли о грядущей роли сверлили голову.
— А мне что делать? — спросила я, сложив руки на груди. — Метать ножи я не умею, канаты не люблю, а похожа я на того, кто жонглирует, разве что собственными проблемами?
Патриция рассмеялась.
— Зато ты умеешь двигаться с грацией, которая в цирке не менее важна. У тебя аристократическая осанка, и если научить тебя хотя бы базовым трюкам, ты легко станешь звездой труппы. Кроме того, не все люди считают лук и стрелы смертельным оружием. Это тоже развлечение, — она мне подмигнула. — Люди обожают точность. Представь: ты стоишь, натягиваешь тетиву, выпускаешь стрелу, и она попадает точно в цель на расстоянии, которое большинству кажется нереальным. А если добавить пару эффектных трюков? Уверяю тебя, толпа будет в восторге.
Слова Патриции звучали логично, но не убедительно. Может быть, потому что она сама едва верила в то, что говорит, а может, потому что я все еще цеплялась за остатки здравого смысла, который пытался шептать, что все это безумие. Но выбора у меня не было. Мне пришлось довериться этим людям, ведь они знали куда больше, чем я.
Наше обсуждение подошло к концу. Лиандр, словно читая мои мысли, дал мне срок до завтрашнего утра, чтобы все обдумать, отдохнуть и подготовиться. «Возьми с собой только самое необходимое. То, что сможешь унести. И лук со стрелами,» — сказал он, произнеся эти слова как приказ, а не рекомендацию.
Лук. Стрелы. Слова прозвучали так привычно, но вместе с тем горько. Я к ним не прикасалась с того самого дня, как попала сюда. Раньше они были будто продолжением меня, словно дополнительная часть моего тела, естественная и всегда готовая к действию. Лук был моим убежищем, моим выбором. Когда я терялась в мыслях, когда нуждалась в том, чтобы упорядочить хаос внутри, я бралась за него, выпускала стрелы и находила равновесие.
Но теперь все иначе. Теперь лук становится моим средством выживания, инструментом войны. И хотя эта мысль должна была внушать тревогу, я поймала себя на том, что все еще чувствую к нему то же тягучее желание. Захотелось вновь ощутить гладкую поверхность древка в руках, натянуть тетиву, услышать, как стрела рассекает воздух, — этот звук всегда приносил мне странное спокойствие.
Я вернулась в шатер. Колчан с луком лежал в самом углу, словно заброшенный и забытый. Когда я его достала, он выглядел чуждо, как и все, что принадлежало Розалии. Длинный кожаный футляр был украшен витиеватыми узорами, которые, вероятно, должны были символизировать ее высокий статус. Но для меня они были лишними, как будто излишне нарядное платье, которое надевают не по случаю. Стрелы были аккуратно разложены, каждая со своей крошечной гравировкой на древке — символ ее рода, возможно? Глупо. Боевые инструменты не должны быть такими личными.