Он включил двигатель, но тут же опять выключил.
— Выглядит все это, между прочим, так, словно вы стали скрытничать именно из-за того, что действительно запланировали наивное убийство с помощью мороженого, как остроумнейше предположила Валентина Гавриловна... И все же говорю вам: нет, нет, нет! Я имею в виду: нет, вы не убивали вашего приятеля. Вы скрыли этот факт от себя просто потому, что он был неприятен для вас.
Он усмехнулся:
— Такое, слава Богу, тоже бывает. Поехали! Вам, кажется, на Васильевский?
Притихший Винсент Григорьевич почувствовал, что взвалил на себя непомерное. Дикая головная боль настигла его, мысли сцеплялись с трудом, а между тем подошло в его жизни время, когда следовало быть особенно ясным и логичным. В последние дни он уже дважды в отчаянии думал: а не лучше ли оставить все как есть? Ну бессонница! Ну деградация! Но зато не убийство.
И потом: быть преступником и сыщиком в одном лице — это пытка.
Он спросил доктора:
— Михаил Валерьянович! Скажите, ведь человек — бездна?
— Несомненно, бездна! Даже две бездны он: материальная и идеальная.
— Значит, я-сыщик могу бесконечно искать себя-преступника в этих безднах?
— Вон вы о чем! Не-ет, голубчик. Успокойтесь: вы не сыщик. Не Шерлок Холмс! Самое большее — доктор Ватсон.
— Почему вы так считаете?
— Потому что Шерлок Холмс — это все-таки я. Но и преступник, голубчик, — это тоже не вы! На кого вы замахивались в вашем прошлом, не знаю, но попали точнехонько в себя. Причем пребольно и для душевного здоровья преопасно.
Остановив на 10-й линии, доктор простился с ним оптимистически:
— Выглядите вы, кстати, неплохо! Так часто бывает: небольшой стресс даже освежает. Вообще денек выдался удачный: чудом избежали смерти! Вас тоже поздравляю, как и Валентину Гавриловну.
Глядя на исчезающие вдали красные огоньки грязно-желтой девятки, Винсент Григорьевич с привычным унынием стал думать о том, что мир ужасен, что в нем преобладают смертельно усталые люди и скучные занятия и что если бы это не считалось плохо, то он бы тихонько ушел странствовать по Сибири с палочкой. Как теперь говорят, бомжевать... Но, к сожалению, он слаб здоровьем, привык хотя бы к минимальному уюту и никогда не сможет уйти из своей крошечной и теплой кухни.
Часть II.
ЖЕРТВЫ И ПРЕСТУПНИКИ
6
Винсенту Григорьевичу пришла в голову смутная догадка о том, что ему необходимо посоветоваться со специалистом. Не врач, не психолог имелся в виду — в этих сферах доктор Михаил Валерьянович оставался непререкаемым авторитетом и другом. Специалист требовался особый! Винсент Григорьевич решил, что если бы он знал побольше об этом жутком акте, лишающем человека жизни, представлял бы в деталях, кто таков homo interfectio — «человек убивающий», то четче понимал бы, чего искать в себе, какие слова выкрикивать в туманный колодец, подманивая необходимые воспоминания. А для этого надо побеседовать с человеком, знающим об убийствах не понаслышке.
Винсент Григорьевич обратился со своими соображениями к доктору. Тому не очень понравилась эта идея, но он уступил аргументам больного, которого начал уважать. Наконец пообещал помочь, намекая на встречу с каким-то особенным субъектом. Однако встреча все откладывалась.
Винсент Григорьевич пытался понять, что же представляет собой убийца как феномен рода человеческого. Не хватает ли ему каких-то качеств до проявления подлинного гуманизма? Или же, наоборот, есть в нем нечто лишнее, что следовало бы с негодованием выбросить прогрессивному человечеству из списка своих бесконечных определений?
Он вспомнил про Жору, едва не отправившего из-за Иры на тот свет двух выпивших молодых людей. Случай этот был не единственный. Горячий ревнивец лез в драку почти ежедневно и был чуть ли не профессионален в этом ремесле. Жора мог бы пролить свет на многое.
Винсент Григорьевич позвонил Жоре. Тот обрадовался:
— Весик, ты передумал? Отлично! Напоминаю: общая встреча назначена на субботу.
— Мне нужно поговорить с тобой. Посоветоваться. Без Сережи и Костика! Жора, дорогой, не мог бы ты уделить мне завтра часа два?