Единственное, что иногда вызывало беспокойство, — Ирино легкомыслие. То, что Весик принадлежал ей, а не она ему, — с этим, в конце концов, можно было примириться. Ведь это она пригласила его в любовники. Но ревность иногда колола его — и от рассказов о ее приключениях, и от взглядов, которые на нее бросали молодые люди. В частности, красавец Жора.
Винсент Григорьевич на миг ощутил приступ досады на нежную Иру, и сейчас же началось что-то странное. Дача исчезла. Весик оказался в большой комнате старого петербургского дома. Они стояли с Ирой на пороге, а навстречу им, расставив рукава, словно для дружеских объятий, двигался серый безголовый свитер в джинсах и кроссовках. Вместо головы поднимался только длинный ворот. Возможно, за ним скрывалось какое-нибудь лицо, но стопроцентных доказательств на этот счет не имелось. Скорее ворот был просто-напросто пуст. Рукава были длинные, так что руки в них вполне могли скрываться. Но только полной уверенности не было, что они там скрывались. Свитер кивнул Весику и Ире зияющим воротом, приглашая садиться, и указал рукавом на диван и стоявший рядом старый темный стул. Джинсы, которые виднелись из-под свитера, были нормальные, синие. Возможно, в них скрывались ноги, но, может быть, и нет. А завершалась странная фигура на полу, как уже говорилось, обычными кроссовками, не исключено, что и пустыми. Весик с Ирой послушно сели, а свитер стал усаживаться на стул напротив. И тут стало отчаянно жутко.
Винсент Григорьевич сделал упрямое усилие, чтобы встать, и действительно вскочил — только не со стула, а с табуретки. Он находился по-прежнему у себя на кухне, растерянный от вторгнувшегося в воспоминания свитера. Единственное, что было более или менее приемлемо в нем, — это олени с белыми крестиками рогов. Мама покупала когда-то Весику такой свитер с оленями, и он отлично грел в сырые петербургские вечера.
Но в остальном картина складывалась мерзкая. Представьте себе, входит свитер, кивает вам, как старому знакомому, и молчит. А потом присаживается рядом и смотрит на вас. Да кто он такой?
Винсент Григорьевич снова зашептал известное ему заклинание:
— Ира... Ира... Ира...
Они опять оказались рядом. Прошло еще два месяца, наступал конец их знакомства. Они сидели в университетском коридоре на подоконнике и курили.
Ира спросила:
— Весик, скажи: а тебе нравится Аня?
— Она ничего! Ноги, правда, чуть полноваты, но длинные волосы просто могут голову закружить, — живо согласился Весик.
— Я не то имела в виду. Тебе со мной скучно, я тебе надоела.
Она заплакала. В воздухе поплыл какой-то звон. Откуда-то явился пронзительный запах флоксов.
— Не обращай внимания, — плакала она, — я тебя не люблю. Здорово, что я тебе помогла и ты теперь можешь сам влюбляться.
Весику от женских слез становилось плохо. Ему было трудно переносить чужое горе, размеров которого он не представлял. Сердце свое он готов был бросить перед плачущей дамой, чтобы она растоптала его ногами, лишь бы остановить эти горькие капли.
— Ира! — бормотал он. — Чушь! Чушь!
Тем временем Весик обнаружил в своей бедной голове вялые мысли, которых никогда раньше не было. Он не собирался их произносить, потому что они были какие-то бессмысленные. Они заключались примерно в следующем: «Ира мне не надоела! Но я не знаю, что мне делать. Почему мое сознание легко перетекает из любого пространства в любое, а сам я не могу свободно перейти от одной девушки к другой? Мне нравится Аня. Но я не хочу оставить Иру. Хорошо было бы, чтобы сейчас этого вообще не было, ни Иры, ни Ани, а я находился бы где-нибудь на пароходе и плыл по Волге на красном закате».
Ира положила руку ему на локоть.
— Насчет Ани я почувствовала еще в первый день, тогда, когда мы все увиделись в театре. Не случайно она нам встретилась. Знаешь, она лучше меня, но я ее ненавижу! Я предполагала, правда, что ты в нее влюбишься не скоро. Однако вот оно и пришло. Но я не ожидала, что заплачу, прости!
Весика толкнуло в самое сердце. Он почти закричал, заглушая робкие, вялые мысли:
— Ира! Ты пойми: как бы я мог в нее влюбиться, если Валера — мой лучший друг? Ты что? Да она, будучи подругой друга, вообще для меня нереальна! Она хороша, да, но в особом смысле, как... теорема Лагранжа! А у тебя самое доброе в мире сердце и самые великолепные ноги! Ты мое легкое счастье!
Но Ира уже ничего не слышала. Она бледнела, растворяясь в воздухе и оставаясь убежденной в обратном. И вместе с ней бледнел и уходил в воздух, как дым, родной и любимый университет.