— Что ты понимаешь? — насторожился Жора. — Что ты можешь знать, травяное существо? — закричал он. — О жизни нас, людей страсти и борьбы?
— Жора, зачем же... — растерялся Винсент Григорьевич. — Как эта грубость на тебя не похожа. Я имел в виду то, какие ужасные чувства ты испытывал...
Жора тут же успокоился и прекратил обижать Весика.
— Прости еще раз и за этот крик прости. Дело тут вообще в другом: давным-давно еще, разбирая Ирины бумаги, я нашел конверт с твоим именем. Как я понял, я должен был передать тебе его после Ириной смерти. Но не передал. Решил: а пошли вы все, друзья мои милые, сами знаете — куда! А сейчас думаю — стыдно, Жора! Поступил, как трусливый барашек. Короче, конверт сейчас у меня. Давай я подъеду на «Приморскую» и отдам тебе письмо. У меня появилось страшно важное дело в Томске. Общую встречу придется отложить. Завтра я улетаю.
Винсент Григорьевич сразу согласился. Все равно он собирался в институт, сегодня давали зарплату.
Жора ждал у эскалатора внизу и немедленно протянул письмо, словно желая поскорее от него избавиться. Это был узкий белый конверт без всяких рисунков, но с наклеенной крупной маркой — репродукцией картины Сурикова «Степан Разин». Ленивый разбойник, только что выбросив княжну за борт, лежал на челне и смотрел куда-то вбок на розовую Волгу. Посередине конверта шла надпись карандашом: «Весику, е. ч. с.».
Винсент Григорьевич недоуменно хмурил брови: если «с.» — сотруднику (очевидно, научному сотруднику), то что такое «е. ч.»? Жора объяснил:
— Я тоже не сразу понял, но, судя по всему, «е. ч. с.» значит: «если что случится». Она любила дурацкие сокращения.
Они остались у ближнего конца платформы, так было удобнее для пересадки на «Маяковской». Сзади подошло довольно много народу, плотно обступив их и притиснув к краю. Далеко в туннеле зажглись убийственно яркие огни поезда.
И под нарастающий грохот Жора, стоявший сзади, стиснул его за плечи и горячо зашептал в ухо:
— Перечитал я, перед тем как ехать к тебе, Ирино письмо, и на сердце мне стало опять нехорошо! Снова почувствовал, что Валеру я ненавижу. Если кому убивать было Валеру, то скорее уж не тебе, а мне! Но и к тебе, Весик, симпатии у меня не прибавилось. Если бы ты знал, дорогой, как мне сейчас хочется легонько толкнуть тебя коленкой на рельсы: раз — и все! До сих пор не понимаю: поезд все ближе, а я решусь на это или не решусь? Ну? Решусь? Не решусь? Решусь? Не решусь?
Шепот Жоры был заглушен завыванием тормозящего поезда, пробросившего мимо них первые нежно-голубые вагоны. Винсент Григорьевич не шевелился. Да и не хотел он шевелиться, не мог переступить в вагон и ехать рядом с озлобленным приятелем.
Жора, вывернувшись из-за него под напором толпы, первым вскочил в распахнувшиеся двери. Только тогда Винсент Григорьевич инстинктивно задвигался, чтобы не мешать потоку, и кое-как устранился с дороги. В руке он сжимал письмо, прочитав которое, его чуть не убили.
Он нашел какую-то скамью на станции и сел. Похоже, Жора не успокоится, пока не совершит то, чего так боится совершить. Конечно, убивать ему не свойственно, ему хочется поиграть в убийство. Но он заигрывается, ему уже трудно прекратить. Он и рад бы прекратить, бедный, да не знает как. С Жорой решительно надо было что-то делать.
Винсент Григорьевич достал из конверта листочки бумаги разного цвета, исписанные, видимо, в разное время.
«Дорогой Весик! Часто вспоминаю тебя, особенно после смерти Валеры. Только теперь понимаю, как ты был потрясающе мил и как мне тебя не хватало все эти дурацкие годы.
С Жорой мне было очень хорошо. Он настоящий рыцарь, — Айвенго, — и девушка, мечтающая о благородном и надежном муже, тут не прогадала бы. Но я последнее время начала сомневаться, создана ли для замужества. А Жора, чувствуя мои сомнения, несколько утратил благородство.
Тем не менее какое-то время мы прожили почти счастливо. Так было до тех пор, пока Жора, в отличие от всех вас, не побоялся оставить баснословный Питер и поехать с Валерой в его сибирскую лабораторию. А я, в отличие от всех жен, поехала за ним, как последняя дура. Впрочем, я настолько не люблю отчима, что рада была уехать от него подальше. С позором училась вести хозяйство (ты ведь помнишь: готовить я не умею), что-то считала на компьютере. Валера иногда приходил к нам: ведь питерских однокашников больше здесь не было, и Аня не могла оставить картины. Зато он наезжал к ней в Петербург. Мы пили чай в нашей жалкой здешней квартирке, потом мальчики обсуждали различные модели, по которым могла бы появиться на свет Биби, а я сидела на диванчике, смотрела на Валеру из уютной тени и думала.