— Да вы что? Вы... крыса человеческая! — Винсент Григорьевич затрясся, прямо закричал, не заботясь ни о чем. — Вы что же, полагаете, что всесильны? Что жизнь моя настолько ценна, что ради ее сбережения я вам и возразить не смогу? Что я теперь ваша марионетка? Да мне жизнь моя не особенно и нужна! Забирайте! Это на ваше «во-вторых». А теперь — о «во-первых». О жертве. Вам-то откуда знать, злодей он или не злодей? А может, он любит живопись и оплачивает реставрацию картин художника Венецианова? Или содержит на свои деньги дом престарелых? А вы-то сами, кстати, кто будете? Пионер в красном галстуке? Архангел Михаил? Да он же, в кого вы стрелять собрались и меня подбиваете, — знаете ли вы, кто он такой? Я вам не позволю! Он брат мой!
Винсент Григорьевич пошел на убийцу и острым кулачком ударил его прямо в твердокаменную грудь.
Петр Петрович моментально, даже не глядя, ответил свободной левой рукой, отбросив Винсента Григорьевича, который сильно стукнулся затылком о какую-то балку. Кажется, он ненадолго потерял сознание, потому что потом обнаружил себя уже в наручниках, пристегнутым к торчащей из балки скобе. Все болело.
Убийца целился, выставив кончик дула в окно, и Винсент Григорьевич стал рваться и кричать, проклиная мерзавца гневными словами. Последнее, однако, ему не очень удалось, потому что рот его оказался заклеенным широкой лентой скотча.
Петр Петрович оглянулся.
— A-а, Винсент Григорьевич! Очнулись? Как себя чувствуете? Может, отстегнуть вас? Не передумали? Выстрелите?
Винсент Григорьевич замычал и лягнул ногой в его сторону.
Тот посмотрел на часы и озабоченно проговорил:
— Слишком опаздывает. Похоже, что он воспользовался другим маршрутом... Послушайте! Итак, к убийству вы оказались совершенно не способны. С одной стороны, для вас это хорошо. Но, с другой стороны, как я уже вам объяснил, плохо. Кстати, вы импульсивны до глупости! Ну что вам стоило взять этот пистолет и попытаться выстрелить не в вашего, как вы выразились, брата, а в меня? Гораздо более продуктивное решение! Разумеется, вам бы не удалось добиться успеха: тест есть тест, и пистолет заряжен холостыми. Но вы хоть подскочили бы в моих глазах...
Он начал разбирать свой инструмент едва ли не быстрее, чем собирал его. Через пару минут уложив карабин в футляр, он направился к двери.
— Ах, да!
Он вернулся, чтобы освободить бедного Винсента Григорьевича, все еще мычавшего под балкой.
— У нашего богача изменились планы... Поскольку вы не согласились мне помогать, я поеду заканчивать дело без вас. Сами понимаете, испытания вы не выдержали. Ваше счастье, что я сейчас тороплюсь... Скотч снимете сами, хорошо?
Отстегнув Винсента Григорьевича, он пошел к выходу, рассуждая:
— Конечно, я сам был виноват. Побеседовать о духовном захотел! А в сущности, похвастаться. Японский ресторан, лирика, филология... Фу!
12
Кое-как добравшись домой с дикой головной и вместе с тем душевной болью, Винсент Григорьевич механически набрал Жорин номер и послушал длинные бездушные гудки. Потом лег и лежал до прихода жены, а также после него. Он едва был уговорен ею на небольшой, из двух бутербродов ужин. Внутри Винсента Григорьевича создалось словно какое-то электрическое напряжение и загорелся в темноте ярко-желтый неприятный свет. Он уже сам толком не понимал: в воспоминаниях ли живет или в реальном мире, ни на чем не мог хорошенько сконцентрироваться. Но такое ощущение возникло, что начал что-то понимать. Однако понимать в прошлом или настоящем — неизвестно.
Угроза смерти не пугала его. Попривык он к опасностям жизни, побывал уже и под пистолетом, и ядом был отравлен. Единственное, чего ему очень не хотелось бы, — это стать рабом Петра Петровича в будущей жизни! Его просто отталкивало от привидевшейся на миг картины, как он держит одну из ручек плетеного паланкина, в котором восседает напыжившийся, а может, и насмехающийся убийца. Поэтому все, что связано с Петром Петровичем, он постарался из памяти своей отринуть. Он абсолютно не хотел и боялся думать, куда это Петр Петрович поехал после того, как отстегнул его руки от балки на чердаке, и что намеревался делать.
К его удивлению, Петр Петрович из памяти выкинулся легко, как ненужный мусор, и это окрылило. Это была неплохая способность — забывать! Не хуже, чем помнить. С другой стороны, после этого открытия Винсента Григорьевича несколько сковало в его мысленных полетах, поскольку краешком своего начавшего фокусничать сознания он, конечно, догадывался, что Петр Петрович, ко всеобщему ужасу и сожалению, существует и делает свое черное дело.