Я нырнул в узкий проход, и тьма сомкнулась надо мной, но теперь это была моя тьма. И я нёс её вперёд, как факел, в поисках своей утраченной розы.
Глава 19. Песня
В каждом семени спит не растение, а целая вселенная. Моя задача – разбудить её одним шёпотом
Сознание возвращалось обрывками. Сначала — звук. Не рёв воды, уже ставший фоном моего существования, а тихий, настойчивый шелест. Шелест камыша. Потом — ощущение. Твёрдая, неровная поверхность под щекой. Не вода, не камень. Что-то влажное, холодное, пахнущее илом и разложившимися листьями. Песок. Мелкая галька, впивающаяся в кожу.
Я попыталась открыть глаза. Правый откликнулся с трудом, веко будто приклеилось, а когда я силой разлепила его, мир предстал в мутной, затуманенной дымке. Левый глаз не открывался вовсе — тягучая, тёплая жидкость склеила ресницы. Кровь. Я чувствовала её солоноватый вкус на губах, смешанный с горечью речной воды.
Я лежала на боку, моё тело выбросило на небольшой галечный берег, окаймлённый стеной чёрного, ломкого тростника. Вода, тихая и тёмная, лениво лизала мои ноги в порванных, тяжёлых от влаги штанинах. Попытка пошевелиться обернулась волной такой боли, что из моего горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Казалось, во мне не осталось ни одного целого места. Спина горела огнём от ударов о камни, рёбра ныли при каждом вдохе, левое плечо выкручено неестественным образом и отзывалось острой, колющей агонией при малейшей попытке напрячь мышцы. Ноги были исцарапаны и покрыты глубокими ссадинами, по которым сочилась розоватая сукровица, смешиваясь с илом.
Но хуже всего было дышать.
Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие были набиты влажной ватой, а грудную клетку сдавливали невидимые тиски. Я пыталась вдохнуть глубже, чтобы прочистить дыхание, и это вызывало новый приступ кашля — сухого, надрывного, сотрясающего всё моё избитое тело. С каждым толчком кашля боль в боку усиливалась, и по щекам, смешиваясь с кровью и грязью, текли новые слёзы — слёзы бессилия, боли и чистого, животного страха.
Я жива. Я выжила. Боги, я выжила…
Мысль не приносила облегчения. Она приносила лишь осознание всей полноты моей беспомощности. Я лежала тут, в каком-то подземном (или уже нет?) устье реки, разбитая, истекающая, неспособная даже подняться на локти. Холод проникал под промокшую, местами разорванную одежду, заставляя зубы выбивать мелкую, предательскую дрожь. Я попыталась согреть себя магией — слабым, инстинктивным импульсом, зовущим к жизни тепло. Но внутри была пустота. Моя сила, моя связь с Деметрой, казалась иссохшим ручьём. Я послала мысленный призыв к тростнику вокруг, к мху на камнях — помогите, поддержите, прикройте — но растения отвечали лишь сонным, далёким шелестом. Они не были моими детьми. Они были дикими, чужими.
И тогда я услышала Смех.
Тихий, звенящий, как падающие в воду стеклянные бусины. Не один, а несколько. Он исходил не откуда-то из одного места, а будто рождался в самом воздухе, в шелесте тростника, в плеске воды. Я замерла, затаив на мгновение даже предательское дыхание. Глаз, тот, что видел, забегал по берегу, пытаясь найти источник.
Тростник заколыхался. Но не от ветра — его тут, в подземной тиши, не было. Он расступался, как занавес. И из зелёной темноты вышли Они.
Их было четверо. Или пятеро? Шестеро? Формы их мелькали и перетекали, сливаясь с тенью и отсветами на воде. Они казались девушками — стройными, гибкими, с кожей оттенка речного ила, серебристой коры или бледного лунного камня. Волосы их были не волосами, а струящимися водорослями, тиной, длинными побегами влажного мха, украшенными ракушками и жемчужными россинками. Нагота их не была смущающей — она была естественной, как нагота самой реки. И глаза… глаза светились мягким, болотным светом, зелёным, жёлтым, иногда вспыхивающим холодным синим.
Они вышли на берег, их ступни, длинные и гибкие, не оставляли следов на мокрой гальке. И они смеялись. Этот смех не был злым. Он был… любопытным. Бездушным. Как смеётся вода, обтекая новый камень. Как смеётся лес, наблюдая за борьбой зверя.
Одна из них, самая высокая, с волосами-струями чёрной воды и глазами, как два кусочка янтаря, подошла ближе. Она наклонилась надо мной, и я почувствовала запах — свежей тины, влажного камня, чего-то цветущего, но гниющего в основании. Нимфа протянула длинный, тонкий палец и ткнула меня в щёку, туда, где текла кровь. Палец был холодным, как смерть.