Я почувствовала, как слезы текут по моим щекам быстрее, смешиваясь с кровью и грязью. Не могла закрыть уши. Не могла убежать. Я могла только лежать и слушать, как моя собственная душа, моя боль, самые сокровенные и пугающие мысли становятся частью этого жуткого концерта.
Круг нимф двигался быстрее. Их тени, отбрасываемые каким-то призрачным внутренним светом, мелькали надо мной, сливаясь в сплошное, вращающееся кольцо. Воздух сгустился, наполнился влагой и запахом цветущих водяных лилий — тяжёлым, дурманящим. Мне стало ещё труднее дышать. Казалось, невидимые водоросли обвивают моё горло, тина затягивает лёгкие.
Я умру, — пронеслось в сознании, уже почти спокойно. Умру здесь, под эту песню, и стану просто ещё одним сюжетом в их бесконечной истории. Моё тело станет удобрением для этого берега. Мать даже не узнает.
И вдруг, в самый центр этого водоворота звуков и теней, ворвался новый мотив. Резкий, сухой, трескучий. Как ломающаяся ветка. Как скрип старых деревьев на ветру.
Нимфы не остановились, но их пение дрогнуло, в нём появилась неуверенность. Кто-то фальшиво взял высокую ноту.
Я, сквозь пелену боли и наваждения, почувствовала это. Знакомое. Ненавистное. Желанное.
Тростник на краю берега начал чернеть и сохнуть с треском. Не от моей силы — от моего отсутствия. От вторжения чего-то противоположного. Магии, которая не питала, а забирала. Ауры, которая давила, но теперь… теперь она была как якорь в этом бредовом, пляшущем мире.
Из тени под высохшим, почерневшим тростником выступила фигура.
Глава 20. Дурман
Мир держится на хрупких стеблях
Высокая нимфа с янтарными глазами повернула голову, ее шея изогнулась с неестественной пластичностью. Но в ее взгляде теперь не было холодного любопытства — появился интерес, острый и хищный.
— Сын Того, Кто Внизу, — произнесла она, и ее голос стал медленным, медовым, текучим. — Ты забрёл в наши владения... и принёс с собой такой интересный конфликт. Смерть, пришедшая за Жизнью.
Она сделала шаг к нему, и ее движение было не плавным, а соблазнительно-ленивым. Другие нимфы, будто получив сигнал, тоже начали сходиться, но не угрожающе — их подход был танцем, волнительным, гипнотическим.
Нимфа с волосами-мхом засмеялась, но теперь ее смех звучал иначе — низко, грудью, обещающе. Она провела рукой по своему телу, и там, где проходили ее пальцы, мох и водоросли будто расступались, обнажая кожу цвета лунного света над темной водой.
— Он сильный, — прошептала нимфа-рыбка, чья чешуйчатая кожа заиграла радужными бликами. — Чувствуете, сестры? В нем столько... власти. Холодной. Глубинной. Не такой, как у нашей реки, но родственной. Возбуждает.
— Он пришёл за цветком, — сказала высокая, все приближаясь. Они теперь окружили его не кольцом, а воронкой, вращающейся вокруг него. — Но может быть, он ищет нечто большее? Что может дать река, чего не может дать холодная земля? Страсть.
Кристиан стоял неподвижно, но тень за ним сгустилась в угрожающую гримасу.
— Отойдите от нее, — повторил он, но в его голосе уже была трещина — не неуверенность, а напряжение перед чем-то чуждым.
— О, нет-нет, — пропела высокая нимфа, и теперь она была уже совсем близко. Она протянула руку, не касаясь его, но провела пальцами в сантиметре от его щеки. От ее пальцев тянулся шлейф прохлады и запаха ночных водяных лилий. — Ты вошел в наш танец, просто появившись здесь. Разве не чувствуешь ритм?
И они запели снова. Но теперь не ту всеобъемлющую песнь реки. Эта песня была интимной, шёпот, направленной только на него. Она звучала не вокруг, а прямо в уме, будто голоса возникали в самой глубине его черепа.
"Оставь сломанный стебель... он уже отцвел...
Приди в прохладную глубь, где нет ни боли, ни тоски...
Мы знаем твоё одиночество, сын Теней... мы чувствуем тяжесть твоего наследия...
Отдайся течению... мы смоем всё... мы примем тебя таким, какой ты есть..."
Песня обволакивала, как тёплая (но обманчиво-тёплая) вода. В ней были обещания покоя, забвения, принятия. В ней не было осуждения за его природу — нимфы пели о смерти как о части цикла, естественной и прекрасной. Они пели о том, как он мог бы быть с ними — свободным от долга перед отцом, от тяжести своей силы.
Одна из младших нимф, с телом, словно сотканным из пенящихся струй, подплыла (да, именно подплыла по воздуху) к нему с другой стороны. Она коснулась его руки — легчайшее прикосновение, холодное и влажное. Он вздрогнул, но не отшатнулся. Его разум, острый и дисциплинированный, боролся с наваждением, но песнь била в самую его суть — в вечное чувство чужеродности, в усталость от своей собственной разрушительной сути.