— Ты... ты отказываешься от дара? — прошипела высокая нимфа, отлетев к воде. Ее красота померкла, в янтарных глазах полыхала обида и злоба.
— Мой дар — она, — сквозь зубы процедил Кристиан, уже не глядя на них. Он больше не видел ничего, кроме хрупкого тела у своих ног.
Он резко опустился на колени, его руки, только что бывшие жесткими от готовности к бою, преобразились. Они стали невероятно осторожными. Он скользнул ладонями под Пелин, легко, как перо, поднял ее с земли и прижал к груди. Она была без сознания. Ее последнее усилие забрало все. Но ее грудь, разбитая и поврежденная, все еще слабо, прерывисто дышала.
Он поднял голову и бросил нимфам последний взгляд. В его глазах уже не было ничего человеческого. Только обещание абсолютного, беспощадного уничтожения.
— Если вы тронете хотя бы волос с ее головы, — сказал он тихо, но так, что слова врезались в воздух, как клинки, — я иссушу вашу реку до дна. Я подниму всех, кто когда-либо утонул в ней, и они будут выть у ваших берегов вечность. Я сделаю это место тенью того царства, где правлю я. Вы поняли?
Нимфы не ответили. Они просто отступили, растворившись в тростнике, на этот раз по-настоящему испуганные. От них остался лишь шепот, полный обиды и страха, да тихий всплеск на воде.
Кристиан не смотрел больше на них. Он смотрел на лицо Пелин в своих руках. На сбившиеся, мокрые ресницы, на бледные, в кровоподтеках губы. Он прижал ее крепче, чувствуя, как ее холод пробивается сквозь его одежду.
— Глупая, упрямая, невыносимая... — шептал он, но в его шепоте не было ни капли гнева. Было нечто сломленное, благоговейное и бесконечно усталое. — Зачем ты встала? Зачем?...
Он поднялся, держа ее, как самое драгоценное и хрупкое сокровище во всех мирах. Ее дыхание, слабое и хриплое, было теперь единственной музыкой, которую он хотел слышать. И пока он нёс её во тьму, прочь от реки и её песен, он знал — нимфы были правы лишь в одном. Она навсегда стала частью течения. Но течения не реки, а того, что теперь неудержимо понесло их обоих — куда, он не знал, но знал, что назад пути нет.
Глава 21. Дыхание
Зима замораживает жизнь, но не убивает память о ней. Луковица тюльпана под снегом помнит форму своего будущего цветка.
Я шёл уже не помня, куда и как. Мой мир сузился до трёх точек: шаткой земли под ногами, хриплого, прерывистого дыхания у уха и горячего веса её тела в моих руках. Я нёс её, как нёс бы собственную оторванную руку — с дикой, животной решимостью сохранить, несмотря ни на что.
Первые несколько минут были адом пробуждения. Пелин приходила в сознание на секунды, её единственный открытый глаз метался в панике, невидящий, тело напрягалось в судороге боли, и она издавала звуки — не слова, а хрипы, стоны, булькающие, мокрые звуки, от которых у меня сжималось всё внутри. Я шептал ей что-то — бессвязные, глупые слова: «Тихо, всё хорошо, я здесь, держись» — но сам не верил в них. Потом она снова проваливалась в бездну беспамятства, и становилось только страшнее. Ибо в бессознательном состоянии её дыхание становилось ещё тише, ещё более хрупким.
Я двигался на ощупь, по памяти, вверх по течению подземной реки, надеясь выйти к знакомым катакомбам под Академией. Каждая минута растягивалась в вечность. Я чувствовал, как её тепло уходит, сменяясь липким, смертным холодом. Как её тело, уже не напрягаясь от боли, начинало обмякать, становиться непосильно тяжёлым. Это был худший признак.
И тогда я впервые позволил себе взглянуть на её лицо при призрачном свете собственной магии. И у меня остановилось сердце.
Её губы, всегда такие упрямо поджатые или язвительно искривлённые, были теперь частично открыты. Из уголка рта струилась тонкая нить слюны, смешанная с кровью. Но не это было самым ужасным. Цвет. Её кожа, обычно покрытая веснушками и здоровым румянцем, даже в гневе, была теперь мертвенно-бледной. А вокруг губ, по контуру ноздрей, уже легла синева. Слабый, но неоспоримый признак цианоза. Цвет нехватки воздуха. Цвет утопленника.
Она не просто была ранена. Она задыхалась.
Вероятно, сломанные рёбра. Одно из них, сместившись, могло давить на лёгкое. Или вода, попавшая в лёгкие, вызвала отёк. Или внутреннее кровотечение. Причины могли быть десятки, но результат был один: кислород не доходил до крови. Её тело медленно угасало от удушья.
Паника, острая и холодная, как лезвие ножа, пронзила мой рассудок. Я остановился, безумно оглядываясь вокруг. Где мы? Тёмный, сырой туннель. Без признаков жизни. До Академии, даже если бежать, — минимум двадцать минут бешеным спринтом. У неё не было двадцати минут. У неё, судя по этой синеве, возможно, не было и десяти.