Я начал.
Сначала моя собственная аура сгустилась вокруг нас, стала осязаемой, почти плотной. Я не подавлял её смертоносность — я направлял её. Я создавал из своей силы сферу, пузырь, внутри которого правила моя воля. Я пытался вытеснить из этого пузыря саму суть Тени, создать крошечный карман стабильности. Это было невероятно сложно — как удержать пустоту в вакууме. Моя магия рвалась наружу, чтобы слиться с царством отца, а я заставлял её служить щитом, оболочкой.
Потом я шагнул.
Не физически. Я позволил реальности под ногами раствориться. Камень перестал быть твёрдым, стал дымчатым, невесомым. Темнота вокруг перестала быть отсутствием света — она стала сущностью, тягучей, плотной, беззвёздной. Воздух исчез. Звуки исчезли. Давление, температура, гравитация — всё, что определяло мир, ушло.
Мы плыли. Вернее, я плыл, неся её, через безвременную, безвоздушную пустоту. И тут же я почувствовал атаку.
Не сознательную. Тень не была живой в привычном смысле. Она была средой, и среда эта была враждебна жизни, как глубины океана враждебны огню. Её магия жизни, даже угасающая, была здесь кощунством, яркой, кричащей аномалией. И Тень реагировала. Она не набрасывалась — она просачивалась. Холод, не физический, а экзистенциальный, начал проникать сквозь мой щит. Я чувствовал, как пузырь моей воли сжимается, трещит по краям.
Но хуже всего была реакция её тела.
Она не закричала. У неё не было на это воздуха. Но её тело в моих руках забилось в тихой, ужасающей агонии. Все мышцы, уже расслабленные, внезапно напряглись в одну судорожную дугу. Её голова запрокинулась назад, рот открылся в беззвучном вопле. Из её ноздрей и уголков глаз выступили крошечные капельки крови, чёрные в этом не-свете.
И самое страшное — тонкая, сияющая зелёным светом дымка — видимое проявление её жизненной силы — начала отделяться от её кожи. Как пар от раскалённого камня на морозе. Тень пожирала её, вытягивала самую суть Деметры из её дочери.
НЕТ! — завопил я в беззвучной пустоте. Моя собственная сила, тёмная и ужасная, рванулась из меня с новой яростью. Но не наружу, а вовнутрь — в неё. Я не пытался исцелить — я не умел. Я пытался заполнить. Заполнить пустоту, которую оставляла уходящая жизнь. Я обвил её душу, её угасающее сознание, своей собственной, чёрной, липкой, смертоносной энергией. Я создал из своей силы вторую кожу, второе лёгкое, второе сердце — уродливое, холодное, чужеродное, но работающее.
Это была кощунственная пародия на жизнь. Я, сын смерти, силой вдувал в неё подобие существования, используя ту же магию, что могла её убить. Это было как пытаться потушить пожар бензином, но контролируя взрыв так, чтобы он выжег кислород.
Я чувствовал, как её собственная магия, её зелёный свет, слабеет, сжимается, прячась в самое ядро её существа, спасаясь от моей «помощи». Но моя чёрная энергия заполняла пробелы, поддерживала иллюзию жизненных процессов. Она дышала — но моей силой. Её сердце билось — но моим ритмом. Она была жива — но через призму моей собственной погибели.
Мгновение в Тени растянулось в вечность пытки. Я держал в руках не девушку, а поле битвы двух абсолютно противоположных сил, и сам был и генералом, и полем боя, и оружием. Я чувствовал, как её душа, та самая, которой я однажды приказывал, теперь металась в слепом ужасе между двумя смертями — от удушья и от моего спасения.
Там не было боли. Не было страха. Не было даже тьмы в привычном понимании. Было… Ничто. Абсолютное, всепоглощающее Ничто, которое было тише тишины и холоднее льда. Но сквозь это Ничто пробивались два импульса.
Первый — знакомый, ненавистный, леденящий. Он обволакивал, как чёрный шёлк, проникал в каждую клетку, замедлял, замораживал, пытался остановить то, что уже почти остановилось. Он был как яд, но яд, который парадоксальным образом удерживал нить от обрыва. Он говорил без слов: Нет. Ты не умрёшь. Я не позволю.
Второй импульс был моим собственным. Слабым, угасающим, зелёным всполохом где-то в самой глубине. Он сопротивлялся. Он отталкивал чужеродный холод, сжимался в крошечное, твёрдое семя, прячась от вторжения. Он был памятью о солнечном свете, о запахе земли после дождя, о силе, что заставляла семена пробивать асфальт. Он боролся, но не с холодом — а за себя. За право остаться собой, даже угасая.
И где-то между ними, в этом странном, невозможном пространстве без времени и формы, мелькнуло осознание: Он здесь. Он борется. За меня. Со мной. Против меня? И ещё более странная, чуждая всему, что я знала о нём, мысль: Не отпускай.