Злорадная, горькая усмешка сама собой исказила мои губы. Зубы стиснулись.
— Ну, здравствуй, сестра Дем, — прошипел я, и мой голос прозвучал хрипло, как наждак. — Или, правильнее сказать… Деметра.
Я не поклонился. Не проявил ни капли уважения, положенного божеству. В тот момент меня переполняло только одно — яростное, неуёмное возмущение.
Богиня плодородия не отреагировала на мой тон. Её лицо оставалось спокойным, только в глубине тех бездонных зелёных глаз что-то мелькнуло — не гнев, а скорее… понимающая горечь. Она медленно отвела руку, которую протянула ко мне.
— Что ты здесь забыла? — продолжил я, не давая ей заговорить. Слова вылетали резко, отрывисто, как удары кинжалом. — Явление народу? Проверить, не испортил ли твой цветочек сын твоего вечного противника? Где ты была, а? Где была, когда твоя дочь тонула в подземной реке? Когда её ломали камни? Когда она задыхалась в темноте и звала… — голос сорвался. Я сглотнул ком, вставший в горле. — Она звала маму. А мамы не было. Ни капли помощи. Ни намёка на поддержку. Ты даже пальцем не пошевелила, чтобы хоть травинку подстелить ей под падение. Так что иди к чёрту со своими визитами. Ей ты не нужна. А мне — тем более. Проваливай. О, я забыл об уважении. Проваливай, уважаемая богиня плодородия.
Деметра слушала, не перебивая. Её губы слегка сжались, но она лишь горько, едва заметно покачала головой. Движение было исполнено такой бесконечной, уставшей печали, что моя ярость на мгновение споткнулась.
— Ты такой же грубый мальчишка, как твой отец, — произнесла она наконец. Голос у неё был низким, мелодичным, как шум ветра в полях. Но в нём не было слабости. Была каменная твердыня. — Бросаешься словами, не думая. Осуждаешь, не зная всей картины.
— Всю картину я видел своими глазами! — парировал я, но уже без прежней ярости. Её спокойствие было обескураживающим. — Она чуть не умерла. И ты ничего не сделала.
— А что я должна была сделать, Кристиан? — спросила она тихо, и её взгляд скользнул к неподвижной фигурке на кровати. — Броситься вниз с обрыва? Остановить реку? Обвить её плющом и вытащить? У каждого своя судьба. Свой путь. И свои испытания. Если бы я безумно бросалась на помощь каждому своему ребёнку при первой же опасности… — она на мгновение замолчала, и в её глазах промелькнула тень такой старой, такой мучительной боли, что мне стало не по себе. — Тогда и Персефона сейчас была бы со мной. А не в холодных объятиях твоего отца.
Этот удар пришёлся точно в цель. Я отшатнулся, словно меня ударили. Миф о похищении Персефоны — вечная рана Деметры, источник её вечной скорби, из-за которой на земле наступает зима. Не могу ничего сказать и судить, но вроде, Персефона.... счастлива.
— Ты не понимаешь, — продолжила она, всё так же глядя на Пелин. — Для таких, как она… для самых гордых, самых упрямых, самых жаждущих доказать что-то миру и прежде всего — мне… прямая помощь — это яд. Это унижение. Если бы она знала, что я наблюдаю за каждым её шагом, что я готова вмешаться по первому зову… её стремление, огонь погасли бы. Она перестала бы бороться. Стала бы ещё одной зависимой веточкой, ждущей, когда могучий ствол решит все проблемы. А я не хочу таких детей. Я хочу сильных. Я хочу, чтобы они росли сами, сквозь толщу земли и камней, к солнцу. Даже если это больно. Даже если это опасно. Даже если… — её голос дрогнул, — даже если иногда они ломаются.
Тишина в палате сгустилась, нарушаемая только противным писком аппаратуры. Я смотрел на Деметру, и моя злость постепенно таяла, уступая место сложному, непривычному чувству. Это была не бессердечная богиня, равнодушная к судьбе дочери. Это была мать, разрывающаяся между желанием защитить и необходимостью отпустить. И её боль, хоть и закалённая в веках, была настоящей.
— Она хочет твоего признания, — пробормотал я, больше не как обвинение, а как констатацию факта. — Больше всего на свете.
— Я знаю, — просто ответила Деметра. — И я вижу её. Вижу каждую её победу, каждую неудачу. Горжусь её упрямством. Болею за её падения. Но она не должна этого знать. Не сейчас. Не пока не достигнет той силы, когда моё признание станет не костылём, а достойной наградой.
Она медленно повернулась ко мне, и её взгляд стал пристальным, изучающим. Зелёные глаза, такие похожие на глаза Пелин и такие разные, просверлили меня насквозь.
— Я не доверяю тебе, Кристиан Шаффар, — сказала она прямо, без обиняков. — Ты сын Аида. Ты носишь в себе его хитрость, властность, готовность брать то, что хочет, не считаясь с желаниями других. Ты — тьма, которая может поглотить её свет. Я видела, как ты играл с её чувствами. Как пытался подчинить её своей воле.