Каждое её слово било точно в цель, заставляя внутренне содрогнуться. Отрицать было бесполезно. Всё это было правдой.
— Но, — Деметра сделала паузу, и её голос смягчился на йоту, — я также видела, что там, внизу. Видела, как ты рвался за ней. Видела, как держал её, пытаясь своими, чуждыми ей силами удержать жизнь в теле. Вижу отчаяние в твоих глазах сейчас. Сын смерти, ты любишь мою дочь. Искренне, отчаянно и… разрушительно. Так же, как твой отец любит мою другую дочь. Хорошо, что вас всего двое..
Это признание обожгло меня сильнее любой её критики. Оно было выстрадано и потому — бесспорно. Я опустил глаза, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд.
— Я… я причинил ей боль, — хрипло сказал я. — Не только физическую. Я пытался заставить её… Я вторгся в её душу. Это непростительно.
— Нет, — ответила Деметра, и в её голосе впервые прозвучала твёрдая, не терпящая возражений нота. — Непростительно. Я никогда не прощу тебе этого. Никогда. Ты перешёл черту, которую не имеет права переходить никто. Даже бог.
Она подошла на шаг ближе. От неё пахло теперь не только землёй, но и грозовой свежестью, предвестницей бури.
— Но я также вижу, что ты сам себя казнишь за это. И что это — не игра. Твои муки настоящи. И это… это меняет дело. Немного. Очень немного.
Я молчал. Что я мог сказать? Она была права во всём.
— Персефона, — вдруг сказала Деметра, сменив тему так резко, что я вздрогнул. — Она вмешалась. Предупредила тебя.
Я кивнул, не понимая, к чему она клонит.
— Она по-своему любит тебя, — произнесла богиня, и в её голосе снова зазвучала та старая, знакомая боль. Соперничество? Ревность? Нет, что-то более сложное. — Иначе не стала бы рисковать гневом Аида. Она видит в тебе… что-то. Возможно, ту частицу человечности, которую сам Аид давно похоронил под маской властителя. Или просто возможность досадить ему. С ней никогда не угадаешь. — Деметра усмехнулась, но усмешка была печальной. — Она всегда выбирала сложные пути. И сложных мужчин.
Она ещё раз посмотрела на Пелин, и её лицо смягчилось, стало почти нежным. Материнским. Она протянула руку, и на мгновение мне показалось, что она коснётся щеки дочери. Но рука остановилась в сантиметре от кожи, лишь ладонь согрела воздух над её лицом.
— Жизнь в ней держится. Её сила борется. И твоя… твоя тьма тоже держит её, как проклятый костыль. Это опасная связь, Кристиан. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — выдавил я.
— Что ты намерен делать?
Я поднял на неё глаза. Вопрос застал врасплох.
— Что… что я могу сделать? Я буду здесь. Пока она не проснётся. Пока не… не поправится.
— А потом? — настаивала Деметра. — Когда она откроет глаза и увидит в себе не только свою магию, но и эхо твоей? Когда поймёт, что ты не просто спас её, а навсегда оставил в ней часть себя? Часть, которая противоречит всему, что она есть?
Я сжал кулаки. Страх, холодный и рациональный, сковал грудь. Не думал об этом. Не позволял себе думать.
— Я не знаю, — признался я честно. — Я… Я буду рядом. Попытаюсь объяснить. Если она позволит.
— «Если она позволит», — повторила Деметра задумчиво. — Хороший ответ. Потому что это будет её выбор. Её решение — принять эту связь или отторгнуть её. И твою вину. И твои чувства. Ты не имеешь права давить на неё больше никогда. Ни магией, ни словами, ни… приказами душе. Ты понял меня, сын Аида?
В её голосе прозвучала сталь. Это был уже не совет, а условие. Ультиматум.
— Понял, — ответил я, и слова прозвучали как клятва. Самая важная клятва в моей жизни.
Деметра кивнула, как будто чего-то ожидала. Потом её взгляд снова стал отстранённым, устремлённым куда-то вдаль, за стены этой больничной палаты, в бескрайние свои владения.
— Она сильная. Сильнее, чем кажется. Сильнее, чем сама думает. Ей предстоит нелёгкий путь, чтобы примирить в себе две противоположности. Как и тебе. — Она посмотрела на меня. — Вы теперь связаны. Не так, как связаны я и Аид — вечными противоречиями и разделёнными сферами влияния. Ваша связь тоньше, опаснее и… живая. Она может уничтожить вас обоих. Или сделать сильнее, чем можно представить. Ни я, ни твой отец не знаем, куда это приведёт. Это новая территория. Непаханое поле.
Она медленно отступила назад, к окну. Её силуэт стал словно размываться на фоне закатного неба, терять чёткость.
— Я буду наблюдать, Кристиан. Всегда. Если ты снова причинишь ей боль, если снова попытаешься сломать её волю… Зима, которую я навлеку на твою душу, покажется тебе милосердной по сравнению с тем, что я сделаю. Ты можешь быть сыном владыки мёртвых, но я — та, что даёт жизнь. И я знаю, как заставить страдать даже того, кто думает, что ему нечего терять.