Угроза висела в воздухе, тяжёлая и реальная. И я верил каждому её слову.
— А теперь, — голос Деметры стал тише, словно доносился уже издалека, — оставайся с ней. Ей нужен покой. И тебе — тоже. Ваша битва ещё впереди. И она будет не с монстрами или другими богами. Она будет внутри. С самими собой.
Она повернулась, и свет из окна, казалось, прошёл сквозь неё. На миг я увидел не женщину, а силуэт из золотых колосьев, тёплого ветра и запаха дождя на горячей земле.
— И, Кристиан… — её шёпот едва долетел до меня, — спасибо. За то, что не отпустил её тогда. Даже таким чудовищным способом.
И она исчезла. Не растворилась в тенях, как это делал я или мой отец. Она просто перестала быть здесь, как перестаёт быть здесь запах цветка, если его унести. В воздухе осталось лишь слабое, горьковато-сладкое эхо полыни и влажной земли.
Я стоял, оглушённый этим разговором, пытаясь осмыслить всё услышанное. Гнев ушёл. Осталась только огромная, давящая усталость и тяжёлое осознание ответственности.
Я поднял стул и снова опустился на него. Скрипнул, подвинулся ближе к кровати.
Пелин лежала неподвижно, но теперь, после слов её матери, я смотрел на неё иначе. Не как на хрупкую жертву, а как на воина. На поле битвы, где внутри неё шла тихая, невидимая война. Её зелёная магия против моей чёрной. Её воля к жизни — против травм, против боли, против чуждого вторжения.
Я осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие, протянул руку. Не к её лицу, не к руке. Я просто положил свою ладонь на край матраса, рядом с её пальцами. Не касаясь. Просто… чтобы быть ближе.
— Слышишь? — прошептал я, глядя на её бледное лицо. — Даже твоя мать, великая и ужасная Деметра, видит в тебе силу. Так что ты обязана бороться, Гарднер. Обязана. Потому что иначе… иначе всё это было напрасно. Ты уж постарайся, пожалуйста.
Я замолчал, прислушиваясь к её дыханию, смешанному с шипением аппарата. Писк кардиомонитора казался теперь не врагом, а союзником. Он отсчитывал удары её сердца. Сердца, в котором теперь билось что-то и от меня.
— Я буду здесь, — пообещал я ей и самому себе. — Когда проснёшься. И что бы ты ни сказала, что бы ни решила… я приму. Это будет твой выбор, Роза. Всегда твой.
Я закрыл глаза, положив голову на край холодного матраса рядом с её рукой. И впервые за многие часы позволил усталости накрыть себя с головой. За дверью слышались шаги, голоса, звуки живого лазарета. Но здесь, в этой палате, было тихо. Тишина была тяжёлой, наполненной ожиданием, болью и странной, зыбкой надеждой.
А в воздухе всё ещё витал, смешиваясь с запахом медикаментов, горький, пьянящий аромат полыни.
Глава 23. Колючие объятия
Смерть — это форма, которую принимает жизнь,
чтобы отдохнуть.
Тьма затянула меня, как густой, липкий мёд. Это был не сон — сны бывают хоть какими-то, в них есть образы, звуки. Это было падение. Падение в полную, беспробудную пустоту, где даже чувство вины на время потеряло свои когти. Просто — ничего. Я думал, что заслужил хуже. Кошмары. Видения её падающего тела, её синих губ. Но милосердие, видимо, ещё не окончательно покинуло этот мир, потому что меня просто вырубило.
Очнулся я от ощущения пристального взгляда. Того самого, который будто ползает по коже мурашками, проникает сквозь веки. Головная боль тупым молотком стучала в висках, шея затекла в нелепой позе на краю матраса. Я медленно, с хрустом позвонков, поднял голову.
И увидел её.
Она сидела на подоконнике, закинув одну ногу на другую, в платье, которое казалось соткано из ночного неба и лепестков чёрных роз — где-то бархат, где-то шёлк, где-то мерцание, похожее на звёздную пыль. Её тёмные, как спелая черника, волосы спадали волной на одно плечо. В руках она вертела что-то маленькое и блестящее — выглядело как косточка граната, отполированная до зеркального блеска. Но её глаза — вот что притягивало. Большие, тёмные, бездонные. Они спокойно скользили с моего лица на неподвижную фигуру Пелин на кровати и обратно. В них не было ни материнской тоски Деметры, ни яростного осуждения. Был холодный, аналитический, почти хирургический интерес. И что-то ещё… лёгкая, язвительная усмешка, прятавшаяся в уголках губ.
В воздухе стоял запах — холодный, влажный, как в подземной оранжерее после полива. Запах мха, земли и чего-то сладковато-горького, того самого, что исходит от увядающих, но ещё не умерших цветов.
Мысль пришла медленно, сквозь туман усталости и боли. Неужели? Опять?
Губы сами собой растянулись в усталую, кривую усмешку. Голос скрипел.