— У нас что, день открытых дверей для богов? — прохрипел я, с трудом разгибая спину. — Вас обычно недозовёшься, а тут раз — и сразу две за вечер. Я должен чувствовать себя польщённым или начать беспокоиться о своём психическом здоровье?
Персефона не шелохнулась. Только её пальцы перестали перебирать гранатовую косточку.
— Польщённым, дорогой пасынок, — её голос был низким, бархатным, в нём звенели колокольчики скрытого смеха. — Всегда польщённым. Мы, богини, весьма разборчивы в своих визитах. Особенно в такие… душещипательные моменты.
Её взгляд снова ушёл к Пелин. Он стал пристальнее.
— Интересный букетик, Кристиан. Очень интересный. Дочь Великой Скучнухи, вся в маму — упрямая, вспыльчивая, с комплексом недолюбленности размером с Олимп. — Она наконец повернула ко мне голову, и в её глазах вспыхнул азарт охотницы, увидевшей диковинную дичь. — Ты знаешь, что ты натворил? Нет, не в смысле спас-не-спас. Ты создал самый восхитительный хаос, который я видела за последнее столетие. Жизнь и Смерть в одном хрупком сосуде. Это же поэма! Драма! Настоящий греческий трагифарс в одном лице!
Я сжал кулаки. Её веселье резало по живому.
— Она не спектакль и не развлечение, — процедил я сквозь зубы.
— Всё и всегда — спектакль, милый, — парировала она, легко спрыгнув с подоконника. Её шаги по линолеуму были бесшумными. Она подошла к кровати, склонилась над Пелин, не касаясь её. — Просто одни играют комедии, другие — трагедии. А вот эта… она играет что-то совершенно новое. «Девушка, которая проглотила царство мёртвых». Или «Как влюбиться в свою погибель». Заголовки сами просятся.
— Заткнись, — вырвалось у меня тихо, но с такой силой, что тени в углу комнаты дёрнулись.
Персефона обернулась, подняв идеальную бровь. Ни капли страха. Только любопытство.
— Ой, закипает. Правда тронуло. Значит, не просто игра для тебя. Как мило. — Она сделала несколько шагов в мою сторону. От неё пахло теперь сильнее — холодом, гранатом, женской властью. — Мамаша моя уже была, да? Читала нотации? Качала головой, вспоминая свою вечную драму с моим похищением? Предупреждала, что растерзает тебя, если тронешь её чадо?
Я молчал. Она угадала с пугающей точностью.
— Предсказуема, как смена сезонов, — вздохнула Персефона с наигранной тоской. — Вечная жертва. Вечная скорбящая мать. Надоело. А ты… ты хоть интересный вышел. Не в отца. Тот — глыба. Вечная, непробиваемая, скучная глыба власти. А ты… ты с трещинами. В тебе есть эта противная, человеческая штука — сомнение. И, как я вижу, чувство вины. Оно тебя очень даже съедает.
Она остановилась прямо передо мной. Я не встал, чувствуя, как её присутствие давит на меня физически. Не так, как давила Деметра — той тяжестью жизни, что вот-вот прорастёт сквозь асфальт. Это было другое давление — тонкое, проникающее, как холод в костях. Власть над тем, что увядает, над границей, над тихим концом.
— Зачем ты пришла? — спросил я, глядя куда-то мимо её плеча. — Чтобы посмеяться? Уколоть? Напомнить, кто я и откуда?
— Отчасти, — легко согласилась она. — Но в основном — из солидарности. Мы же с тобой в одной лодке, пасынок. Тянущие на себе мрак и репутацию Аида, правила, проклятый «баланс». Только я хоть на полгода сбегаю. А ты… ты навечно будешь прикован. И нашёл себе такую… яркую отдушину.
Она снова повернулась к Пелин.
— Она не переживёт этого, если ты не будешь осторожен, — произнесла Персефона вдруг совсем без насмешки. Её голос стал плоским, как лезвие. — Эта связь, что ты в неё вплел… она нестабильна. Как лёд над подземной рекой. Одно неверное движение — и она рухнет. Её собственная сила будет отталкивать твою, как живое отталкивает мёртвое. Это вызовет агонию. Не физическую. Экзистенциальную. Ту, что хуже любой боли. Она может сойти с ума, пытаясь быть собой, когда часть её уже не её.
Холодный ужас, знакомый и липкий, пополз по моей спине.
— Ты это видишь?
— Я вижу границы, Кристиан. Я — та, кто ходит по краю. Между миром живых и миром мёртвых, между летом и зимой, между любовью матери и похотью похитителя... Ох, я уже соскучилась по Аиду. Хм, я вижу границу в ней. И она сейчас рваная, окровавленная, как рана. — Персефона снова посмотрела на меня, и в её глазах не было ни капли веселья. — Мать моя права в одном. Тебе нельзя больше давить. Никакой магии. Никаких приказов. Даже мысленных. Ты должен стать… фоновым шумом. Тихим. Нейтральным. Позволить её силе самой разобраться с инородным телом. Отторгнуть его… или принять. Но это будет долго. И больно. Для вас обоих.