— Что мне делать? — спросил я, и в моём голосе прозвучала неприкрытая беспомощность.
Персефона на мгновение задумалась, снова вертя косточку в пальцах.
— Ждать. Быть рядом. Но не как тень Аида. А просто… как человек. Сложная задача для тебя, я знаю. Попробуй не пугать её своей вечной серьёзностью. Иногда… иногда позволяй себе быть тем мальчишкой, которым ты был до того, как осознал, чей ты сын. Тот, который мог просто дурачиться. Он ещё там, внутри. Завален грузом долга, но он есть.
Совет был настолько неожиданным и странным, что я только уставился на неё.
— И зачем тебе всё это? — спросил я наконец. — Почему ты помогаешь? Ради забавы? Чтобы позлить отца?
Её лицо озарила та самая, истинно женская, коварная улыбка.
— Аид сейчас в ярости. На тебя, на меня, на всю эту ситуацию. Он ненавидит непредсказуемость. А то, что происходит между вами — самое непредсказуемое, что случалось со смертными, ну, полубогами, за последнюю тысячу лет. Его это бесит. А когда он бесится… — она томно потянулась, и платье заиграло тёмными бликами, — он становится гораздо интереснее в постели. Грубее. Отчаяннее. Так что да, отчасти — чтобы позлить. Но также… — её взгляд снова смягчился, стал почти… материнским? Нет, не таким, как у Деметры. Другой. Колючим. — Ты мой единственный пасынок. И ты выбрал сложный путь. Самый сложный из возможных. Любить то, что по твоей природе должно уничтожать. Это достойно… ну если не уважения, то хотя бы лёгкого покровительства. Считай, я ставлю на твою карту. Мне интересно, выиграешь ли ты.
Она подошла к окну, откинула штору. За стеклом была глубокая ночь.
— Мать была здесь, значит, она под наблюдением. Это хорошо. Тоска Деметры — сильный стабилизатор. Но не надейся на помощь. Она будет только следить. Как и я. Это ваша битва. Ваше «непаханое поле», как она, наверное, сказала. — Персефона бросила на меня последний взгляд через плечо. — И, Кристиан… побереги себя тоже. Если ты сломаешься, она не выживет. Вы — две половинки неустойчивого целого теперь. Помни об этом.
Она сделала шаг вперёд — и не в окно, а в саму тень, отбрасываемую рамой на стену. Тень сомкнулась вокруг неё, поглотила её платье, её тёмные волосы, её насмешливую улыбку. В воздухе остался лишь лёгкий, горьковатый запах увядших роз и холодок от граната.
Я снова остался один. Но теперь одиночество было другим. Оно было наполнено не только болью и страхом, но и странным, острым осознанием. Я был не просто проклятым сыном бога смерти, сидящим у постели раненой девушки. Я был частью уравнения, которое интересовало самих богов. Пешкой и игроком одновременно на доске, правила которой писались на ходу.
Я посмотрел на Пелин. На её грудь, едва заметно поднимающуюся под одеялом. На её руку, лежащую поверх простыни. И я понял, что Персефона, при всей своей язвительности, была права. Я не мог быть здесь Тенью. Не мог быть сыном Аида. Я должен был стать… чем-то другим. Чем-то, чего во мне, возможно, и не было. Но придётся найти.
Я осторожно подвинул стул ещё ближе. Не для того, чтобы контролировать. А просто чтобы быть рядом. Просто чтобы, если ей станет страшно в том мире, куда она ушла, она могла бы почувствовать — здесь кто-то есть.
И впервые за долгое время я не думал о долге, о балансе, о гневе отца. Я просто сидел. И ждал. А за окном ночь медленно перетекала в предрассветные сумерки, неся с собой не обещание, но возможность. Возможность утра, которое будет не хуже, чем вчера.
Глава 24. Семь дней тишины
Помни: даже у самой мягкой фиалки есть сила пробить камень временем и нежностью
День первый. Тишина.
Время в палате приобрело странную, тягучую консистенцию. Оно не текло — оно застывало, словно кисель. Каждый час был похож на предыдущий: монотонный писк аппаратов, шелест шагов за дверью, далекие голоса. И она. Всегда она. Неподвижная, бледная, ушедшая куда-то так далеко, что мне начинало казаться, будто обратной дороги нет.
Я не отходил от кровати. Физически не мог. Казалось, если я хоть на шаг отступлю от этого радиуса в два метра, та хрупкая нить, которую я чувствовал кожей — не магическую, а просто человеческую, — оборвется. Врачи приходили, меняли капельницы, проверяли показания, бормотали что-то между собой. Я впитывал обрывки: «стабильно, но критично», «отёк спадает», «лёгкое расправляется». Хорошие слова. Но они ничего не значили, пока её глаза были закрыты.
Я не спал. Адреналин и вина работали лучше любого кофеина. Каждое движение её века, каждый чуть более глубокий вдох заставлял меня вздрагивать, впиваться пальцами в подлокотники стула. Стул стал моим троном, моей крепостью и клеткой.