К концу дня пришла Мелисса. Я услышал её шаги ещё в коридоре — лёгкие, быстрые, но сейчас — неуверенные. Она замерла в дверях, и я почувствовал, как её взгляд скользнул с Пелин на меня. В нём был ужас, жалость и что-то ещё, чего я не смог расшифровать.
— Кристиан, — её голос звучал приглушённо, будто она боялась разбудить кого-то. Девушка подошла, положила на тумбочку небольшой букет — живые, пахнущие землёй и солнцем цветы, которые странно контрастировали со стерильностью комнаты. — Как она?
— Жива, — выдавил я. Больше сказать ничего не мог.
Мелисса осторожно присела на краешек второй койки, предназначенной для посетителей. Она смотрела на Пелин, и её губы дрожали.
— Все в домике в шоке. Шон… Шон не может себя простить, что не удержал её. Он в полном отчаянии.
Я кивнул, не в силах произнести банальности вроде «он не виноват». Мы все были виноваты. Каждый по-своему. И одновременно не виноват был никто. Тяжёлое чувство.
— Тебе нужно поесть, — мягко сказала она, переводя взгляд на меня. — И помыться. Ты выглядишь… ты выглядишь ужасно, Крис.
— Не сейчас.
— Кристиан, ты не помогаешь ей, убивая себя. Ты уже сделал всё, что мог. Больше — дело врачей и её собственных сил.
Я резко поднял на неё глаза. Она вздрогнула, но не отвела взгляда.
— Я никуда не уйду, Мели. Пока она не откроет глаза. Пока не буду знать… — голос снова подвел меня.
Мелисса поняла. Она увидела что-то в моём лице, что заставило её отступить. Она вздохнула, встала, ещё раз посмотрела на Пелин, погладила воздух над её рукой — не решаясь прикоснуться.
— Я принесу тебе еды. И чистую одежду. Хоть это позволь.
Я не ответил. Она ушла, оставив после себя лёгкий, цветочный шлейф и чувство вины ещё за одного человека, чьё беспокойство я отверг.
Ночь была длиннее дня. Тени от ночника ползали по стенам, принимая формы монстров. Я боролся со сном, как с врагом. Каждый раз, когда веки слипались, перед ними возникало её падающее тело. Я дёргался, просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и первым делом смотрел на грудь Пелин, пока не убеждался, что она всё ещё дышит.
День второй. Гнев.
Ко второму дню усталость начала менять свою природу. Она стала злой, разъедающей. Каждый писк монитора резал по нервам. Я ненавидел эти провода, трубку, белое покрывало, беспомощность.
Пришёл Герман. Он ввалился в палату, как ураган. Шум, мокрая от дождя куртка и беспокойная энергия сына Посейдона. Увидев Пелин, он присвистнул, и весь его напор мгновенно сдулся.
— Тартар… — пробормотал он, снимая капюшон. — Я слышал, что плохо, но чтобы настолько…
Он подошёл, похлопал меня по плечу. Рука была тяжёлой, тёплой, живой. От этого прикосновения что-то дрогнуло во мне — что-то, что держалось на диком напряжении.
— Брат, — сказал Герман, опускаясь на корточки рядом со стулом, чтобы быть на одном уровне со мной. — Ты здесь с первого дня? Без перерыва?
Я кивнул, глядя куда-то мимо него.
— Это безумие. Ты же сам рухнешь. Давай я посижу с ней. Час. Два. Ты сходишь, разомнёшься, в душ, в столовую. Я не отойду, клянусь Посейдоном.
— Нет.
— Кристиан, будь разумным! — в его голосе зазвучало раздражение. — Ты не железный! И ты ей не поможешь, превратившись в сомнамбулу!
Я медленно повернул к нему голову. Взгляд мой, должно быть, был пустым и в то же время полным той чёрной, липкой массы, что копилась внутри.
— Ты чувствуешь это? — тихо спросил я.
Герман нахмурился.
— Чувствую что?
— Тишину. Не здесь. В ней. Там, где она сейчас. И… эхо. Моё эхо. Оно в ней. Я не могу уйти, Герман. Потому что если она проснётся и первое, что почувствует — это оно… это оно без меня рядом, которое будет чужим и враждебным… она может не выдержать. Она может отшатнуться от самой себя.
Он не понял. Не мог понять. Как объяснить то, что чувствуешь кожей, душой, своей проклятой магией? Связь была тонкой, как паутина, и я боялся, что любое моё движение её порвёт.
Герман смотрел на меня с растущим беспокойством. Не из-за Пелин. Из-за меня.
— Ты говоришь странные вещи, Крис. Тебе нужен сон.
— Уходи, Герман, — сказал я, не в силах больше поддерживать разговор. — И спасибо.
Он постоял ещё минутку, покачал головой, оставил на тумбочке шоколадку (абсурдный, трогательный жест) и вышел. От него пахло дождём и океаном. Запахом свободы, которой у меня не было.
День третий. Рутина.
К третьему дню моё сидение у кровати стало частью больничного пейзажа. Медсёстры, сначала пытавшиеся уговорить меня отдохнуть, теперь лишь молча кивали, меняя мешки с растворами. Одна пожилая женщина с усталыми глазами принесла мне плед. Я не отказался. Холод пробирал до костей, несмотря на тепло в палате.