Врач, когда я рассказал, казалась довольной.
— Сознание пробивается. Это долгий процесс. Не ждите, что она проснётся и сразу заговорит. Сначала будут обрывки, фрагменты. Может, даже агрессия или страх. Будьте готовы.
Я был готов ко всему. К тому, что она проснётся и начнёт кричать при виде меня. К тому, что выплеснет всю накопленную боль и ненависть. Это было бы справедливо. Я ждал этого. Почти желал этого. Чтобы хоть что-то начало двигаться, хоть какая-то реакция, кроме этой леденящей тишины.
Ночи стали ещё страшнее. Теперь, зная, что она где-то там, на грани, борется, что она может почувствовать боль, мое ожидание стало мучительным. Я сидел, уставившись в темноту, и мысленно тянулся к той тонкой нити связи. Не чтобы приказать. Не чтобы вторгнуться. Просто… чтобы дать знать. «Я здесь. Всё ещё здесь. Как бы тебе это ни не нравилось».
Иногда мне казалось, что я чувствую ответ. Не мысли, не слова. Просто волну… тепла? Нет, не тепла. Скорее, упрямства. Яростного, несгибаемого упрямства, которое цеплялось за жизнь, отталкивая и мою тьму, и собственную слабость. Это была она. Настоящая она. Та, что бросала в меня комьями земли. Та, что отрезала куртку. Та, что ненавидела и любила с одинаковой силой.
День шестой. Свет.
На шестой день в палату впервые пробился яркий солнечный луч. Он упал прямо на её руку, лежащую на одеяле. На бледную кожу, на тёмные веснушки, на тонкие, хрупкие пальцы. И я увидел, как эти пальцы чуть шевельнулись. Сознательно. Не дёрнулись, а именно шевельнулись, как бы пытаясь поймать этот лучик тепла.
Я не дышал.
Её веки затрепетали. Быстро-быстро, как крылья пойманной птицы. Между ресницами мелькнула узкая полоска зелёного. Туманного, несфокусированного, но живого.
Она тут же зажмурилась, как от боли. Из-под век выкатилась слеза, медленно поползла по виску, оставив мокрый след.
«Слишком ярко», — понял я. Рванулся к окну, дернул штору, оставив лишь узкую щель. Свет стал мягким, рассеянным.
Когда я вернулся к кровати, она снова лежала неподвижно. Но что-то изменилось. Напряжение в её лице, та маска беспамятной боли, чуть-чуть смягчилась. Она не открывала глаза, но казалось, она теперь не просто там. Она была здесь. И ей было больно. Страшно. Но она была здесь.
В тот день я впервые за всё время отлучился. Недалеко. Просто в туалет, умыться, смыть с лица налёт кошмаров и бессонницы. Я смотрел на своё отражение в зеркале — осунувшееся лицо, щетина, впалые глаза, в которых горел какой-то лихорадочный огонь. Я выглядел как призрак. Как тот, кем я, по сути, и был — призрак, охраняющий границу между жизнью и смертью.
Когда я вернулся, в палате был Герман. Он сидел на моём стуле, развалившись, но его поза была обманчивой — я видел, как напряжённо он следит за каждым движением Пелин. Увидев меня, он кивнул.
— Ничего не случилось. Дышит. Ты… чёрт, ты хоть немного поспал?
— Она почти открыла глаза, — сказал я вместо ответа.
Герман выпрямился.
— Серьёзно? И что?
— И ничего. Зажмурилась. Слишком ярко. Но она… она пыталась.
На его лице расцвела надежда, яркая и беззащитная.
— Значит, скоро?
— Не знаю, — честно ответил я. — Но она возвращается.
Герман встал, освобождая стул. Похлопал меня по плечу, на этот раз более осторожно.
— Держись, брат. Виден финиш.
Он ушёл, а я снова занял свой пост. Но теперь ожидание было другим. Оно было наполнено не страхом, а острым, почти невыносимым предвкушением. Как будто я ждал приговора, который знал наизусть, но всё равно боялся услышать.
День седьмой. Прикосновение.
Седьмой день начался с тишины, но это была иная тишина. Не пустота, а затишье перед бурей. Пелин стала двигаться чаще. Морщила лоб, как будто от навязчивой мысли. Шевелила пальцами. Один раз даже попыталась поднять руку к лицу, но не хватило сил, и рука упала обратно на одеяло с тихим шлепком.
Врачи были довольны. «Прогресс стабильный», — сказала главная целительница, дочь Аполлона. — «Сознание проясняется. Сегодня-завтра может окончательно прийти в себя. Будьте готовы к дезориентации, возможной ретроградной амнезии. Не пугайте её. Говорите спокойно».
Я кивал, впитывая инструкции как мантру. Не пугать. Говорить спокойно.
К вечеру я выдохся. Настоящим, физическим образом. Тело, неделю существовавшее на чистой воле и адреналине, начало сдавать. Голова стала тяжёлой, веки — свинцовыми. Я боролся, вставал, снова ходил по кругу, умывался холодной водой. Но волна усталости была неодолимой.
Я снова сел на стул, положив голову на край матраса рядом с её рукой. Просто чтобы прикрыть глаза на минуту. Просто чтобы дать им отдохнуть.