Тьма нахлынула мгновенно, но на этот раз это был не провал, а просто глубокий, беспробудный сон. Без снов. Без кошмаров. Просто полное отключение.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, всего несколько минут.
Я проснулся от ощущения. Не звука. Не света. Ощущения на своей голове.
Что-то касалось моих волос. Легко, неуверенно, почти невесомо. Кончики пальцев, которые скользили по моим спутанным, грязным прядям, спускаясь к виску.
Я замер, не смея пошевелиться, не смея дышать. Сердце в груди остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной скачке.
Медленно, как в замедленной съёмке, я поднял голову.
И встретился с взглядом.
Её глаза были открыты. Не полностью — веки были тяжёлыми, полуприкрытыми. Но сквозь узкую щель между ресницами пробивался зелёный свет. Туманный, мутный от боли, лекарств и долгого отсутствия, но осознанный. Она смотрела на меня. Не сквозь меня. На меня.
В её взгляде не было ненависти. Не было страха. Не было даже удивления. Там было что-то более примитивное, более базовое. Глубокая, всепоглощающая боль и… недоумение. Глубокое, искреннее недоумение. Как будто она пыталась сложить кусочки разбитого зеркала и понять, что это за картина перед ней.
Её рука, та самая, что только что касалась моих волос, лежала теперь на одеяле, пальцы всё ещё были слегка согнуты. Она смотрела на неё, потом снова на меня, и в её глазах мелькнула тень какой-то трудной, мучительной мысли.
Она открыла рот. Губы, потрескавшиеся и бледные, дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но получился только тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон.
Я не двигался. Я боялся, что любое моё движение, любой звук спугнут этот хрупкий момент, что она зажмурится и снова уйдёт в небытие.
Она снова посмотрела на свою руку, потом медленно, с видимым, нечеловеческим усилием, преодолевая боль и слабость, снова подняла её. Дрожащие пальцы протянулись ко мне. Не к лицу. Снова к голове. Она снова коснулась моих волос, на этот раз чуть увереннее. Пальцы запутались в прядях, остановились, просто лежали там, как путник, нашедший наконец точку опоры в бушующем море.
И тогда по её щеке, из того же угла, что и неделю назад, покатилась слеза. Одна. Единственная. Но в ней была целая вселенная боли, усталости, пройденного пути и немого вопроса.
Я не выдержал. Я закрыл глаза, чувствуя, как по моему собственному лицу что-то горячее и солёное ползёт вниз. Я не плакал. Это было что-то другое. Разрядка. Выдох. Падение семикилометровой стены, которую я выстроил внутри себя за эти семь дней.
Я осторожно, медленно, как приближаясь к дикому зверю, поднял свою руку. Накрыл её ладонь. Её пальцы были холодными, хрупкими, как птичьи косточки. Я не сжимал. Просто накрыл. Давая тепло. Давая знать, что это — реальность. Что я — реальность.
Она не отдернула руку. Её пальцы лишь чуть дрогнули под моей ладонью. Она смотрела на меня, и взгляд её постепенно терял недоумение, наполняясь усталым, бездонным пониманием.
Она не говорила. Она просто смотрела. И дышала. И жила.
А за окном седьмого дня медленно спускались сумерки, окрашивая небо в цвет увядающей розы и старого вина. День открытых дверей для богов закончился. Начинался день для нас. Для двух половинок одного целого, изувеченного, склеенного на живую нитку, но целого. Нашего «непаханого поля». Нашей тишины после бури.
И в этой тишине впервые за семь дней прозвучал не писк аппарата, а голос. Мой голос. Тихий, сломанный, но абсолютно чёткий.
— Добро пожаловать обратно, Роза.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов