Но напряжённость в его голосе выдаёт его.
Он не уверен, что это возможно.
Он не уверен, что оно забудет их.
Его тело здесь, но разум – нет.
Разум застрял там, в разорванном пространстве, в застывшем моменте, где мир ещё не решил, как к ним относиться.
Фридрих идёт впереди, его шаги звучат ровно, но в этом ритме – напряжение, отказ, насильственная попытка забыть.
Артём не идёт так.
Каждый его шаг ощущается неуверенно.
Не потому что он ослаб.
Потому что он чувствует что-то другое.
Контакт не разорван.
Он не слышит шёпот, но он там.
Как если бы звук остался за пределом восприятия, но он знает, что стоит ему остановиться, задержаться, сделать лишний вдох – и он снова его услышит.
Он не хочет проверять.
Но тело помнит это ощущение.
Не звук.
Прикосновение к чему-то чужому.
Оно не должно было его запомнить.
Оно не должно было его выделить.
Но оно помнит его.
Как если бы он там не просто был.
Как если бы он там всегда был.
А теперь – он снова здесь, но уже другой.
«Оно… помнит меня?».
И что, если оно теперь ищет его?
Фридрих останавливается резко, как если бы перешагнул невидимую грань.
Как если бы он всё это время бежал, но не физически – внутренне, пытаясь уйти от самого пережитого момента.
Он не оглядывается.
Не проверяет, не смотрит на Артёма, не оценивает его состояние.
Он не хочет знать, как тот выглядит сейчас.
Вместо этого он отрывает взгляд от пустоты перед собой, делает одно отработанное движение – проводит ладонью по мундиру, сбивая снег, но не так, как обычно.
Не как солдат.
Как человек, который хочет стереть сам факт того, что был там.
Как если бы это могло помочь.
Как если бы можно было отряхнуться и забыть.
Но он всё ещё там.
И он это знает.
Фридрих сглатывает, его лицо жёсткое, напряжённое, сосредоточенное – как перед боем. Но он не на войне.
Он не понимает, с чем только что столкнулся.
И его разум отказывается это принимать.
Он делает единственное, что сейчас доступно – переключается на привычные действия.
Рывок – винтовка в руках, резкий щелчок – проверка патронов.
Глухой, быстрый взгляд по сторонам – он оглядывает местность, но не для поиска угрозы.
Он делает это не потому что ждёт нападения.
Он делает это потому что ему нужно что-то делать.
Но его напряжение выдаёт его.
Пальцы двигаются слишком резко, дыхание всё ещё неровное, а мышцы спины слишком зажаты.
Он боится.
Но он никогда не скажет этого вслух.
Артём не пытается забыть.
Он не может.
Фридрих отмахивается от произошедшего, старается раздавить этот опыт в себе, затолкать глубже, спрятать в ту часть разума, где хранятся ненужные воспоминания. Но Артём другой.
Он должен понять.
Он должен вспомнить.
Он должен разобраться, что именно произошло.
Он сжимает кулаки, ногти врезаются в ладони, он чувствует боль, и это честно.
Потому что тело здесь.
Но разум – нет.
Его мысли застревают в моменте контакта.
Но он не думает о голосе.
Не о словах.
О самом ощущении.
То, как оно разливалось внутри него, как его сознание менялось, как ощущение себя сдвигалось в сторону чего-то нового.
Как если бы он когда-то уже чувствовал это.
Но не в этой жизни.
Не в этом времени.
Не в этом мире.
Он не боится.
Страх был там, в первые секунды столкновения, но теперь его нет.
Теперь есть только вопрос.
Что, если это не случайность?
Что, если оно не просто их нашло?
Что, если оно искало именно его?
И что, если оно всегда его знало?
Фридрих останавливается.
Резко, резко слишком, как если бы ему физически нужно было остановить этот разговор до того, как он начался.
Он не смотрит на Артёма.
Но говорит.
— Du hast nichts gesehen. (Ты ничего не видел.)
Жёстко.
Ровно.
Так, как говорят вещи, которые должны стать правдой, просто потому что их произнесли.
Артём не сразу понимает смысл, но догадывается.
Не потому что он хорошо знает язык.
Потому что он слышал такое уже раньше.
От людей, которые не хотят видеть очевидного.
Он не отвечает сразу.
Просто смотрит на лес, туда, где оно было.
— Du auch? (Ты тоже?)
Простые слова, но в них щепотка вызова.
Фридрих моргает, его пальцы на мгновение сжимаются на ремне винтовки, но голос остаётся ровным.
— Es war… etwas. Aber ich werde nicht darüber nachdenken. (Это было… что-то. Но я не собираюсь думать об этом.)
Артём чувствует, как трещина между ними становится шире.
Он впервые видит в нём страх, но страх не перед аномалией.
Страх перед осознанием, перед признанием того, что это реально.
Но он не боится этого.
Он внимательно смотрит на него.
— Es weiß, dass wir dort waren. (Оно знает, что мы были там.)
Фридрих отворачивается.
Он не смотрит на него, не отвечает сразу.
А потом –
Губы едва шевелятся, голос приглушённый, почти выдохнутый.
— Vergiss es. (Забудь.)
Но Артём не забудет.
И он знает, что Фридрих тоже.
Только один признаёт это.
А другой пытается сделать вид, что может забыть.
Но он не сможет.
Сначала Артём не понимает, что именно не так.
Пространство больше не давит на него, воздух больше не ощущается чужим, а лес...
Лес вроде тот же самый.
Но что-то неправильное закралось в знакомые очертания.
Он опускает взгляд, и это первое, что заставляет его дыхание сбиться.
Снег на его ботинках.
Он не такой, каким должен быть.
Чуть темнее, будто впитал в себя нечто чуждое.
Словно он прошёл через что-то, что оставило след даже здесь.
Фридрих движется впереди, его шаги уверенные, но в них есть что-то механическое, неестественное.
Он не смотрит по сторонам, не анализирует местность.
Он идёт вперёд – просто потому что идти назад невозможно.
Артём замечает раньше него.
Дорога.
Она идёт не совсем туда, откуда они пришли.
Они движутся другим путём.
Снег лежит иначе, деревья стоят чуть в других местах.
Как будто мир неверно собрался после того, как их отпустил.
Как будто он попытался их вернуть, но не туда, откуда они ушли.
Как будто они вернулись не в тот лес.
Или...
Как будто тот лес уже не существует.
Фридрих идёт вперёд, не останавливается, не оглядывается.
Он не хочет видеть лес, не хочет искать признаки того, что что-то изменилось.
Но Артём не может не смотреть.
Чувство присутствия – оно не исчезло.
Да, давление ушло, и воздух теперь обычный, но ощущение взгляда осталось.
Он не резкий, не давящий, не ощутимый напрямую.
Он просто есть.
И Артём краем глаза замечает – между деревьями что-то неправильное.
Это не движение.
Это отсутствие движения.
Лес живой, даже зимой. Ветви колышутся, свет меняется, тени двигаются.
Но там, между деревьями, одно место слишком ровное.
Слишком неподвижное.
Как если бы оно не вписывалось в этот мир.
Как если бы его не должно было быть здесь.
Артём моргает.
Оно остаётся там.
Не уходит.
Не приближается.
Просто смотрит.
Он не говорит об этом.
Фридрих не смотрит в ту сторону.
Он не хочет знать, если что-то там есть.
Артём не хочет знать тоже.
Но оно уже знает их.
И оно не ушло.
Фридрих останавливается всего на мгновение, его спина напряжена, как натянутая струна.
Артём чувствует, что он всё понимает.
Он чувствует это так же, как он сам.
Но он не хочет этого признавать.
Его голос глухой, низкий, полный сдавленного напряжения.
— Wir gehen. Jetzt. (Мы уходим. Сейчас.)
Артём не двигается сразу.
Он не может.
Потому что он знает.
Знает, что они не одни.
Знает, что это не закончилось.
Знает, что оно всё ещё здесь.
Он говорит тихо, но его слова висят в воздухе, словно их произнесли не просто для него, а для всего леса.
— Es hat uns nicht gehen lassen. (Оно не отпустило нас.)
Фридрих резко разворачивается, его движение обрывается, он моргает слишком часто, как будто пытается вытолкнуть эти слова из реальности.
Голос режущий, отрывистый, как удар.
— Es war nur ein Wald. (Это был просто лес.)
Но он говорит это не им.
Он говорит это самому себе.
Как заклинание, как приказ, как последнюю защиту против того, что может сломать его разум.
Как ложь, в которую он должен поверить.
Фридрих разворачивается и идёт вперёд.
Не смотрит назад.
Не останавливается.
Он не хочет видеть, если что-то там есть.
Артём делает несколько шагов следом.
И всё же.
Он смотрит назад.
Там ничего нет.
Только лес.
Только снег.
Только пустота.
Но он знает.
Он знает, что оно всё ещё там.
Оно просто ждёт.
И, может быть…
Оно уже внутри.