Он снова посмотрел на свои руки. Они дрожали, но он уже знал — это не от холода.
Это… странно.
Я не понимаю, но… у меня ощущение, что я уже видел это.
Как будто я уже был здесь.
Глухо, в глубине сознания запульсировала тревога.
Но он не мог сказать, боялся он того, что видит, или того, что не может вспомнить.
Его взгляд снова упал на следы.
Кто эти люди?
Что они здесь делают?
Они его ищут?
Артём медленно закрыл глаза.
Лес был живым.
Он не мог доказать этого, но чувствовал его взгляд.
Ему не следовало сюда попадать.
Но он уже здесь.
Треск ветки.
Артём вздрогнул, но тело замерло ещё раньше, чем осознание дошло до разума. Весь мир, который секунду назад ещё колыхался зыбкими тенями иррационального страха, сжался до одной точки.
Шаги.
Кто-то идёт.
Сначала они были приглушённые, почти терялись в снегу, но он слышал их иначе. Как если бы сам воздух выдавливал этот звук прямо в его уши, пронзая барабанные перепонки.
Он не дышал. Не мог. Сердце колотилось где-то в горле, как загнанная птица, но движения не было.
Страх. Но какой?
Страх того, что его увидят? Что заметят, что поднимут ружьё, что закричат? Или страх узнать, кто это?
Что если он знает?
Что если это уже происходило?
Нет. Нет, нет, нет, чёрт возьми.
Лес гудел пустотой, но шаги приближались. Почти механические, отрывистые. Военные.
Артём почувствовал, как что-то потяжелело внутри него, как будто с каждым новым звуком его тело становилось всё ниже, меньше, легче.
Он не существовал.
Он не мог существовать.
Но шаги остановились.
Тишина… и вдруг — голос.
— Russisch? (Русский?)
Резко. Чётко. Лязг металла в чужом горле.
Артём понял. Не сразу, но понял.
Его не спрашивали.
Его уточняли.
Винтовка была направлена прямо на него. Он почувствовал этот прицел кожей, как будто каждое его движение уже просчитано.
Он знал это слово. «Русиш». Русский. Немец.
Значит, он… значит, это…
Грудь сдавило так, что воздух в лёгких стал тяжёлым, липким. В голове стучало одно — это не должно было случиться. Этого не должно было быть.
Это 1943?
Это не должно быть 1943.
Но глаза видели правду, которая била в лицо с ледяной жестокостью.
Стало трудно дышать. Не от холода, не от страха — что-то другое, глубже. Что-то, что его тело чувствовало раньше, чем разум успел понять.
Внутри поднялась непонятная тревога, похожая на инстинкт самосохранения, но странно искажённая.
Осознание вспыхнуло не мыслью — ощущением. Оно было всегда, но в этом моменте вдруг стало важным. Как будто его тело реагировало на что-то, что не могло проигнорировать.
И именно поэтому холод стал острее, воздух — гуще, а его дыхание — слышнее, чем раньше.
Воздух дрожал. Не просто от холода, а от чего-то другого. Как будто сам мир был неустойчивым, словно старая киноплёнка, переснятая с искажениями. На миг ему даже показалось, что снежные деревья вокруг слегка... сдвинулись? Нет, это невозможно. Но ощущение было, словно мир запаздывает за ним, словно он попал в пространство, где всё движется не так, как должно.
Высокая фигура, силуэт слишком резкий, чужой, со стёртыми на фоне снега границами.
Запах.
Не порох, не мокрая шерсть шинели, не металлическая горечь оружейного масла.
Что-то ещё, тоньше, глубже.
Запах.
Он ударил в сознание не сразу — разворачивался, как медленно разгорающийся костёр.
Грубый, строгий, пропитанный властью, опасностью и чем-то ещё, почти неуловимым.
И это ощущение поразило сильнее, чем сам вид винтовки.
Его тело узнало этот запах раньше, чем сознание.
Сталь винтовки поблёскивает в слабом свете. Морозный воздух между ними кажется стеклянным, таким плотным, что его можно разбить, но не вдохнуть.
Он всё ещё мог не верить.
Но этот человек уже знал, кто он.
Знал и решал.
Фигура приближалась.
Медленно, размеренно, с едва уловимой осторожностью — как зверь, который знает, что встречает другого зверя. Артём не двигался. Он мог бы сказать себе, что просто затаился, но тело… тело сковал другой страх. Страх не того, что перед ним стоит враг, а того, что он смотрит на человека, которого должен был узнать.
Шинель была тёмной, почти сливалась с серым небом, но движения не терялись. Они были чёткими, уверенными, словно этот человек всегда знал, куда идёт.
Винтовка Kar98k в его руках была направлена точно, но не жестоко, ещё не приговор — а оценка.
Артём чувствовал, как его собственный взгляд изучает солдата так, как он всегда изучал людей. Он не мог не смотреть. Это было почти инстинктом, почти болью, как если бы он всегда был запрограммирован на этот момент.
Артём изучал его так, как изучал людей всю свою жизнь — выискивая трещины в маске, вымеряя баланс напряжения и слабости в каждом движении. Но этот человек был странным.
Глаза — холодные. Не безразличные, нет, но слишком пристальные, оценивающие, осторожные, будто привычные видеть больше, чем нужно.
Осанка — идеальная, словно выверенная по уставу. Глаза — холодные, но не пустые. В них читалось нечто большее, чем просто профессиональная жёсткость солдата. Там было сомнение. Но сомнение в чём? В нём? В самом себе?
Руки — крепко сжаты на оружии, но пальцы слегка побелели. Значит, держит слишком сильно, значит, есть напряжение.
Пальцы на спусковом крючке — слишком напряжённые. Значит, он не просто прицелился, он выбирает.
Значит, он не уверен.
Фридрих Ланг.
Артём ещё не знал его имени, но уже знал его лицо.
Оно было чужим, но не совсем.
Здесь началась их первая игра, но он ещё не понял, что ставки в ней уже поставлены.
Он должен был бояться, должен был замирать от осознания, что перед ним человек, который может его убить.
Но вместо этого он смотрел.
Глаза Фридриха встретились с его.
И время замедлилось.
Что-то в этом лице… Что-то…
Он видел его раньше?
Что-то вспыхнуло в памяти. Обрывки, неясные, как отражение в мутной воде. Он уже смотрел в эти глаза. Нет, не совсем в эти, но... похожие. Может, во сне? Может, в той жизни, которую он больше не помнит?
В висках застучало. Это чувство было не просто дежавю — оно было чужим, как будто кто-то вложил воспоминание в его голову, но оно ещё не полностью растворилось в разуме.
И время замедлилось.
Он знал, что именно его настораживает, но сознание отказывалось формулировать это словами.
Он не хотел это понимать.
Фридрих сделал шаг ближе. Ещё не убирая оружия, но уже достаточно близко, чтобы Артём почувствовал его присутствие кожей.
Его тело… отреагировало.
Грудь сжалась, живот напрягся, дыхание стало сбивчивым. Это не был страх — нет, что-то намного хуже.
Это было подчинение.
Это было слишком естественно.
Ноги почти сами вжались в снег, как если бы его инстинкты уже решили за него, что он ниже, что он должен…
Нет!
Он стиснул зубы, сжал пальцы до боли в суставах, с трудом удерживая себя от реакции, которая была слишком заложена в нём, слишком приручена.
Внезапно Фридрих остановился. Не так, как останавливаются солдаты — резко, механически, отработанным движением. Нет. Он замер так, словно что-то понял.
На его лице промелькнуло… странное выражение. Долей секунды хватило, чтобы Артём заметил эту перемену. Взгляд — на миг остекленел, словно воспоминание, пронёсшееся в голове немца, было неожиданным даже для него самого.
Что он увидел? Почему его глаза теперь смотрели на Артёма не просто как на пленного, а... как будто он искал ответ?
Как будто он тоже узнал его.
Что делать? Что сказать?
Артём вжимался в землю, его сердце стучало в ушах.
Секунда.
Две.
Фридрих молча смотрел на него, а его пальцы оставались на курке.
В его взгляде что-то изменилось.
Артём не мог назвать это словами, но почувствовал каждой клеткой кожи: его узнали.
И это осознание, эта доля секунды, когда Фридрих не выстрелил, была хуже, чем если бы он нажал на спуск сразу.
Что было последним, что Артём помнил из 2020 года?..
Глава 2: Оценка ситуации
***
Снег.
Он липкий, цепляется за кожу, забирается под ногти, словно живой, проникает в поры. Мороз кусает за пальцы, сдавливает лёгкие, но это не главное. Главное – тишина. Она здесь другая. Она неестественная, не такая, как должна быть в лесу. В ней нет привычного шума ветра, нет скрипа древесной коры, нет даже далёкого карканья ворон. Эта тишина искусственная, вырезанная из реальности, как дырка в полотне.
Артём лежит в снегу, но теперь уже не оцепеневший, а настороженный. Его грудь медленно поднимается и опускается, дыхание короткое, осторожное. Он больше не просто жертва обстоятельств. Он наблюдатель.
Но что именно он должен увидеть?
В этом лесу было что-то неправильное. Не просто тишина, не просто отсутствие звуков – это была пустота, зияющая, проглоченная чем-то невидимым.
Если бы это был обычный снег, он бы слышал, как хрустят под ним кристаллы льда, как трескаются замёрзшие ветки. Но звук его собственного движения был приглушённым, как будто его существование не до конца признали.
Он вдруг подумал: а что, если это место вообще не должно было его видеть?
Как если бы мир пытался разорвать связь, стереть, сделать так, чтобы его здесь не было.
В висках бьёт холодное осознание – он здесь не должен быть.
В глазах рябит. Снег, деревья, фигура перед ним – всё дрожит, словно мир ещё не до конца материализовался. Или это его сознание отказывается принимать происходящее?
Перед ним – солдат в серой шинели.