Не силуэт, не видение, не ошибка сознания. Настоящий человек.
Но... как он мог быть настоящим?
Его фигура слишком чётко вырисовывалась на фоне этого искажённого леса. Как если бы его тело было нарисовано другой рукой, более уверенной, более жёсткой, чем тот размытый, неясный фон.
Артём прищурился.
Не моргнул ли он? Не изменилось ли что-то в этом человеке за долю секунды?
Нет, просто иллюзия. Или нет?
Немец.
Эта мысль ударяет в голову, но не болью, а пустотой. Как будто внутри мозга зияет провал, и все слова, которые могли бы объяснить ситуацию, просто исчезли.
Но если это правда, если он действительно здесь... тогда где «здесь»?
Мир вокруг него был слишком чётким, слишком резким. Снег не просто белый – он колол взгляд ледяными крупицами, словно в воздухе висела стеклянная пыль. Деревья не просто стояли – их стволы тянулись вверх, как тонкие когти, застывшие в напряжённом ожидании.
Но самое странное – запах.
Здесь не было запаха.
Не было влажности снега, горькой хвои, даже железного привкуса холода. Было ощущение, будто воздух здесь пустой, высосанный, словно в декорации, где забыли добавить детали.
Это не просто лес. Это...
Как?
Почему?
Он в 1943?
Это не сон. Он чувствует этот воздух, холодный, колючий, настоящий. Чувствует, как немеют пальцы, как сердце с силой вжимается в грудную клетку, замедляется, заглушая всё вокруг.
Нет, это не сон.
Но и не реальность.
Что-то не так.
Он знает это. Знает глубже, чем просто на уровне интуиции – всем телом, каждой клеткой.
Фигура перед ним слишком реальная, слишком острая на фоне размытых силуэтов деревьев. Немец стоит неподвижно, винтовка в руках, лицо бесстрастное, но не пустое.
Артём смотрит на него, и что-то в его взгляде заставляет страх на мгновение исчезнуть.
Он видел его раньше.
Но где?
Он не может вспомнить.
Память рвётся, как старая киноплёнка, кадры мелькают, но только обрывки.
Что со мной?
Последнее, что я помню…
Москва? Метро?
Нет, это неважно. Сейчас неважно.
Он здесь, в этом снежном лесу, в этом застывшем моменте времени, в этом мире, который сжимается вокруг него, как петля.
Солдат ещё не выстрелил.
Почему?
Артём должен понять, что происходит.
Но разум не даёт ответов.
Рациональное мышление кричит – это невозможно, но тело, холод, кровь, дыхание – всё доказывает обратное.
Что, если это не просто ошибка, не просто аномалия?
Что, если он должен был здесь оказаться?
Или… он уже был здесь?
Фигура перед ним больше не была просто врагом.
Артём чувствовал, как в голове начинает включаться другая часть его разума – та, что всегда работала в моменты опасности. Это не было сознательным выбором, не было даже решением – физиогномика срабатывала сама.
Снег под ногами немца продавлен глубже. Значит, он стоит здесь давно, значит, он наблюдает.
Винтовка в руках крепко зажата, но палец не на спусковом крючке. Значит, он ещё не принял решение.
Голова чуть наклонена вперёд. Это не агрессия. Это изучение.
Этот человек не просто оценивает его, он проверяет что-то другое.
Артём чувствовал, как напряжение сдавливает виски, как дыхание становится тише. В этот момент он осознал, что они оба делают одно и то же.
Они оба оценивают друг друга.
Кто-то должен сделать первый шаг.
— Was bist du? — голос немца был резким, холодным, но в нём не было открытой угрозы. (Кто ты?)
Артём не сразу понял смысл. Мозг ещё не перестроился на немецкий, ещё барахтался в этом океане абсурда.
Но звук резанул слух, заставил почувствовать себя голым, разоблачённым.
Что он должен сказать?
Голос предательски застрял в горле, пересохшем от мороза и страха.
— Ich… — он запнулся, сам не зная, что скажет дальше. (Я…)
Фридрих медленно склонил голову набок, словно давая ему шанс продолжить.
Но что он мог сказать?
Он не мог сказать правду.
Но он и не мог солгать.
Артём почувствовал, как его собственное тело начинает выдавать его страх, как сердце вдруг бьётся не в том ритме, как инстинкты разрываются между принять свою уязвимость или спрятать её.
Его физиогномика кричала – этот человек опасен.
Но в глазах немца не было простого желания убить.
Он анализировал его так же, как Артём анализировал его.
Только разными методами.
Я должен понять, что он собирается сделать.Он меня боится? Или просто оценивает?Его лицо… оно…Стоп. Почему я смотрю на него так, будто знаю?
Мир вокруг снова исказился, как будто пространство между ними стало плотнее, гуще, вязче.
Как если бы воздух стал жидким, как если бы пространство пыталось их разделить или, наоборот, слить в одну точку.
Что-то колыхнулось.
Где-то на границе поля зрения, в самых дальних, самых мутных краях его восприятия. Как будто что-то шевельнулось среди деревьев, но не телесное, не реальное – движение без источника.
Артём знал, что если он повернёт голову, он не увидит ничего.
Но если бы он не знал этого, он бы поклялся, что там что-то есть.
Они оба не могли не смотреть друг на друга.
Кто здесь охотник, а кто жертва?
Фридрих слегка выдохнул носом, почти незаметно.
Артём не мог разобрать, что это было – раздражение или скрытая усмешка?
Но этот звук, этот крохотный выдох – он был как сигнал. Как трещина в гладкой поверхности стекла.
Фридрих не просто стоял – он ждал. Но ждал чего?
В его позе было что-то неуловимое, что-то не то, что бывает в обычных солдатах. Не хищная настороженность, не пустая дисциплинированность, а что-то другое.
Артём вдруг понял – он не смотрит на него как на пленного.
Он смотрит на него так, как смотрят на вещь, которую не могут объяснить.
Он сделал ещё один шаг вперёд.
Артём не отступил.
Но внутри него что-то сместилось, словно этот момент уже случался раньше.
Фридрих не двигался.
Он ждал.
Этот взгляд – не угрожающий, но слишком пристальный, слишком оценивающий – давил на Артёма сухим, холодным грузом, как будто ему заткнули лёгкие снегом.
Он не мог соврать, но и правду сказать было невозможно.
Это не просто страх – страх можно заглушить, вытолкнуть наружу адреналином, но здесь было что-то другое.
Фридрих стоял так, словно знал, что Артём не сможет убежать.
Как будто уже решил за него.
— Russisch? (Русский?)
Слово было коротким, как удар сапога по замёрзшей земле. Оно не требовало ответа – оно требовало подтверждения.
Артём понял его, но слишком поздно.
Немец чуть сузил глаза, дыхание его оставалось ровным, винтовка не дрожала в руках. Он ждал, и это молчание было страшнее крика.
Артём на автомате кивнул – быстро, едва заметно.
Но этого было мало.
Грудь сжалась от осознания – он должен сказать что-то, дать ответ.
Слова застряли в горле, но голос сам пробился наружу, глухой, хриплый от холода и страха:
— Ja… Ich bin… ich… (Да… Я… я…)
Слишком медленно.
Слишком неуверенно.
Фридрих не отреагировал сразу, но пальцы сильнее сжали винтовку.
Как будто он только что увидел то, чего не ожидал увидеть.
Артём почувствовал это. Почувствовал на уровне дыхания, на уровне мельчайших движений тела.
Фридрих не принял решение.
Он ещё мог выстрелить.
Или мог оставить его в живых.
Но как узнать, что перевесит?
Артём не мог показывать страх.
Ему не стоило быть угрозой, но и быть жертвой тоже было нельзя.
Его дыхание стало медленнее, мышцы спины чуть расслабились – настолько, чтобы это выглядело естественно.
Он не должен казаться опасным.
Но и не должен казаться лёгкой мишенью.
Он видел, как немец изучает его, как его взгляд пробирается глубже, чем просто сквозь одежду и кожу.
Ему нужно выиграть время.
Но зачем?
Фридрих не двигается, не моргает.
Секунда.
Две.
Три.
Артём понимает, что этого человека трудно читать, но он уже знает главное.
Этот солдат не фанатик.
Но это и не делает его менее опасным.
Но что ему от меня нужно?Я должен выиграть время.Я… не хочу умирать.
Снег вокруг них был слишком белым, слишком безмолвным.
Как будто мир ждал вместе с ними.
Фридрих не двигался.
Оружие оставалось направленным на него, но палец на спусковом крючке больше не прижимался с той сухой, готовой к выстрелу уверенностью. Артём видел это. Он чувствовал каждую малейшую перемену в его теле, в дыхании, в мельчайших движениях, которые, казалось, ещё не до конца осознавал сам Фридрих. Всё вокруг стало напряжённо-затянутым, как слишком тугая струна, готовая лопнуть от одного лишнего движения. Даже снег под ногами больше не казался чем-то естественным – он был лишь хрупкой поверхностью, которая могла скрыть под собой пустоту.
И всё же этот момент не длился вечно.
Фридрих опустил оружие.
Не полностью, нет – просто чуть ослабил хватку, сдвинул винтовку, как будто решение было принято, но не до конца.
Артём видел, как его взгляд стал другим – не тёплее, не мягче, вовсе нет, но теперь в нём больше не было того холодного, автоматического приговора, что жил в глазах людей, привыкших принимать чужую смерть как часть собственного существования. Теперь он смотрел иначе.
Было бы глупо сказать, что в этом взгляде появилось что-то человеческое – нет, это было не так, или, по крайней мере, не в той форме, в какой Артём мог бы назвать это человечностью. Скорее, это было что-то из другого рода, из другого слоя восприятия – он смотрел так, как смотрят на что-то, что нельзя сразу определить, что не вписывается в привычные рамки, что требует ещё секундного анализа, ещё одного взгляда, ещё одного проверяющего вопроса.