Он ловит себя на мысли, что не может определить, где кончается пространство.
Где был выход?
Был ли он вообще?
Он опускает взгляд на снег.
Искажения.
Ровная, безупречная гладь, слишком ровная, как заплатанная дыра в реальности. В этом месте снег лежал неестественно идеально, будто под ним что-то скрывалось.
Что-то, что не хотело, чтобы его нашли.
Но он уже знал: оно там.
Сначала это похоже на ветер.
Лёгкий, почти неслышный, пробирающийся сквозь ветви. Он несёт с собой тонкие всплески звуков, похожие на неразборчивую речь, но Артём знает: человеческий голос так не звучит.
Это не слова. Это… нечто, что пытается ими стать.
Он ловит себя на мысли, что пытается понять смысл. Не потому что хочет, а потому что его разум сам это делает. Разбирает каждую тень звука, вычленяет обрывки интонаций, выискивает знакомое в том, что должно было остаться шумом.
Но он ничего не понимает.
Он не может определить источник. Шёпот не идёт откуда-то конкретно. Он не раздаётся справа, не звучит слева. Он повсюду. В воздухе. В глубине леса. Внутри самого Артёма.
И от этого хуже всего.
Потому что он не может отвернуться. Не может закрыть уши.
Не может уйти.
Теперь шёпот — это сам лес.
Он понимает это внезапно, всей кожей, каждой клеткой. Это не просто звук. Это часть пространства.
Лес шепчет.
И он не знает, кому.
Это можно объяснить.
Это нужно объяснить.
Разум работает на пределе, цепляется за мельчайшие детали, выстраивает в голове картины, пытается связать ощущения с известными ему паттернами. Страх? Возможно. Адреналин? Да, скорее всего. Ошибки восприятия, вызванные стрессом? Допустимо.
Но если это всего лишь ошибка, то почему Фридрих чувствует то же самое?
Если это только его воображение, то почему лес изменился?
Он должен восстановить логику.
Должен найти форму у этого страха.
Но у него её нет.
Это самое страшное.
Если бы это был человек, его можно было бы прочитать. Если бы это был зверь, можно было бы понять его природу. Даже враждебность можно было бы разложить на элементы: агрессия, власть, инстинкты.
Но это не живое существо.
Это что-то, что не должно быть.
Оно не смотрит на него – у него нет глаз. Оно не дышит – но он ощущает его дыхание. Оно не говорит, но звук его голоса вплетается в лес, как если бы само пространство приобрело сознание.
Рациональное мышление дало сбой.
Паника начала подниматься.
И он почти поддался ей, но вовремя поймал себя.
Нет.
Не сейчас.
Он не имеет права бояться.
Он не имеет права признать, что видит это.
Иначе оно увидит его.
Фридрих молчит.
Но Артём видит, как меняется его лицо — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: немец тоже это почувствовал.
Сначала лишь тонкое хмурое движение бровей, взгляд, скользнувший по нему с оттенком раздражённого скепсиса. Как будто он хотел сказать: «что с тобой? почему ты так стоишь?».
Но потом…
Что-то ломается в этой уверенности.
Фридрих делает короткий вдох. Его пальцы напрягаются — не резко, но заметно.
Артём не двигается. Он чувствует, что любое резкое движение сейчас будет… неправильным. Но немец не отворачивается. Он тоже замер. Он смотрит в пустоту — в ту самую точку, куда мгновение назад смотрел Артём.
И вот тогда, совсем тихо, почти беззвучно, как если бы он не хотел этого произносить, но слово само сорвалось с губ, Фридрих выдыхает:
— Scheiße… (Чёрт…)
Артём слышит этот шёпот. Видит, как зрачки немца чуть расширяются. Он не просто понял, что что-то не так. Он это ощутил.
И теперь они оба стоят на грани.
Сначала это кажется мелочью.
Просто снег. Просто углубления на его поверхности. Они идут по чужому следу, и это логично — значит, кто-то уже был здесь раньше.
Но потом он замечает.
Следы разные.
Одни старые, нечеткие, как будто осыпавшиеся от времени, края размыты, снег начал их поглощать. Они выглядят так, словно лежат здесь давно — слишком давно.
Но другие…
Другие свежие.
Совсем свежие.
Как будто кто-то только что прошёл здесь.
Но вокруг никого нет.
Артём замедляет шаг. Он смотрит вниз, взгляд скользит по изгибам отпечатков, по неровностям их глубины. Ветер уже должен был их тронуть. Должен был оставить на них свой след. Но они идеальны.
Он не понимает, что именно вызывает тревогу, но что-то в самих следах отталкивает.
Фридрих тоже замечает.
Артём слышит, как он останавливается. Секунда, другая — теперь они оба смотрят вниз.
Тишина.
Фридрих медленно поднимает голову, встречается с ним взглядом.
В этот момент происходит обмен, не требующий слов. Они не говорят, но понимают.
Они не одни.
Но кто-то, кто оставил эти следы, не должен был их оставить.
Или…
они должны были исчезнуть раньше, чем они их увидели?
Теперь звук не в лесу.
Теперь он совсем рядом.
Артём чувствует его спиной, как дыхание, как неслышный, но осязаемый толчок воздуха. Это уже не ветер, не шелест ветвей. Это чей-то голос.
Он не думает. Он рефлекторно оборачивается.
Пусто.
Он знал, что там ничего не будет. Но его тело сделало это против его воли, потому что мозг отказывался принять это.
Фридрих тоже слышит.
Артём замечает, как он вскидывает голову — слишком резко, слишком напряжённо. Немец не должен был реагировать, но он отреагировал. Он услышал.
Но через секунду берёт себя в руки.
Делает вид, что ничего не случилось.
Как если бы этого звука не было вовсе.
Как если бы просто решил его не замечать.
Они снова встречаются взглядами.
И теперь оба понимают.
Это не просто ощущение.
Это здесь.
Но оно не хочет, чтобы его видели.
Это просто ветер.
Да, именно так. Логика. Всё можно объяснить, если удержаться за факты. Он чувствует холод? Это погода. Он слышит звук? Это лес. Всё в рамках возможного.
Просто ветер. Просто…
Но тогда почему он ощущается как голос?
Почему его кожа вздыбилась, как при чужом дыхании у самого уха?
Почему его тело знает больше, чем разум?
Я могу объяснить это.
Ветер. Перепады давления. Игра звуков. Это не голос.
Я должен объяснить это.
Но Фридрих тоже это почувствовал.
Он не просто замер. Он услышал.
А значит…
Значит, это не ветер.
Артём не успевает додумать.
Что-то шевельнулось.
Он не видел движения — только его остаток, как след в воде, который мгновенно исчезает. Что-то было там, на дереве, среди ветвей, но стоило взгляду зафиксироваться, как оно уже пропало.
Он не уверен, что вообще видел.
Но теперь он знает, что не один.
Фридрих ничего не говорит. Он не хочет смотреть. Не двигается, даже дыхание его стало незаметным, как у человека, который не хочет привлекать внимания к своему существованию.
Но снег меняется.
Артём не видел, чтобы кто-то двигался. Не слышал шагов.
Но на белой поверхности появляется новый след.
Свежий.
Чёткий.
Такой же, как те, что они видели раньше.
И тогда он чувствует.
Чужое дыхание в затылок.
Медленный, почти тёплый, давящий выдох.
Он не оборачивается.
Он не должен оборачиваться.
Фридрих замирает.
Это длится долю секунды, почти незаметное колебание, но Артём его ловит.
Рука немца тянется к оружию — не осознанно, скорее инстинктивно. Как у зверя, который почувствовал запах хищника, но не видит его.
Артём не двигается. Он знает: Фридрих тоже это почувствовал.
Немец не должен верить в такое. Его мир состоит из вещей, которым можно дать приказ, сломать, подчинить. Он создан для порядка, а не для… этого.
Но сейчас его челюсти сжаты слишком крепко.
Скулы напряжены.
Губы сжаты до тонкой полоски.
Артём смотрит на него, и впервые в этом лице нет дисциплины.
В нём что-то другое.
То, что Фридрих не хочет признавать.
Но оно уже там.
Они оба делают шаг назад.
Одновременно.
Они не договаривались, не обменялись ни словом, но их тела среагировали в унисон, как если бы что-то перед ними сжалось, собралось в себя, напряглось…
Лес стал ближе.
Или показалось?
Деревья вытянулись, сплелись ветвями, их очертания больше не создавали привычной глубины — теперь это было не пространство, а стена.
Что-то изменилось.
Шёпот исчез.
Но его отсутствие только усилило страх.
Потому что когда звук уходит, остаётся кто-то, кто молчит.
Артём чувствует, как на них смотрят.
Он не видит этого взгляда.
Он не знает, откуда он.
Но знает, что он есть.
И что он слишком близко.
Температура падает резко, но без порывов ветра, без той постепенности, с которой обычно наступает холод. Это не естественное похолодание, а резкое вытягивание тепла из воздуха — будто что-то впитывает его, поглощает, оставляя только колющий, стерильный холод.
Артём не сразу осознаёт разницу, но чувствует, как мороз обволакивает кожу иначе, чем прежде. Это не обычный зимний холод, не тот, что пробирается сквозь одежду и заставляет тело искать тепло. Это пустота. Лёд, который не обжигает, но делает кожу чужой, бесчувственной.