Фридрих вздрагивает. Это почти незаметное движение, короткое — даже не дрожь, а инстинктивный жест, как у человека, который вдруг осознал, что его окутало что-то чужое.
Артём замечает, как немец морщится, рефлекторно проводя пальцами по рукаву, словно не верит своим ощущениям. Холод его смущает. Не потому, что он непривычен — а потому что он не такой, каким должен быть.
Снег под ногами кажется слишком белым.
Неестественно чистым, почти светящимся в темноте. Не как снег, а как… поверхность, которая маскируется под снег.
Артём моргает. Он не может сказать, меняется ли он прямо сейчас или он всегда был таким, просто раньше его восприятие не фиксировало эту ненормальность.
Ветви деревьев потрескивают.
Но ветра нет.
Нет ничего, что могло бы раскачать их, сломать под весом снега. Это похоже на… на звук, который должен быть, но его причина отсутствует.
Треск идёт отовсюду, но в то же время от ниоткуда.
Как если бы что-то двигалось, но не проявляло себя.
Как если бы пространство начинало сжиматься.
Движения нет.
Но оно есть.
Артём не может определить, где. Он не слышит шагов, не видит силуэта, но чувствует, как что-то проходит мимо.
Как зверь, скрытый в высокой траве. Как холодный воздух, смещающийся под влиянием чего-то невидимого.
Фридрих стоит неподвижно.
Но Артём замечает, как его пальцы чуть сильнее сжали винтовку, как плечи напряглись, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он тоже это чувствует.
Никто не говорит.
Но лес двигается.
Ветки пригибаются, медленно, скользяще, будто под ними проходит нечто – не зверь, не человек, нечто другое.
Артём пытается увидеть его.
Напрягает зрение, ловит мельчайшие оттенки света и тени. Глаза ищут, но ничего не находят.
Потому что его нельзя увидеть.
Его можно только ощутить.
И это страшнее всего.
Сначала Артём не понимает, что именно изменилось.
Они стояли здесь всего минуту назад, снег был тем же, следы были там, где они и должны были быть. Но теперь, когда он снова опускает взгляд…
Что-то не так.
Следы стираются.
Не снег их засыпает, не ветер размывает края — они словно тают в воздухе, исчезают без причины. Как будто кто-то, невидимый, стирает их одним движением ладони, оставляя после себя только пустоту.
Те, что ещё остаются, выглядят неестественно.
Они слишком ровные, как будто не оставлены ногой, а вдавлены в поверхность. Края их гладкие, словно кто-то аккуратно вырезал их в снегу, но теперь сам этот рисунок уходит, растягивается, теряет свою четкость.
Артём видит это, но не может зафиксировать сам процесс. Он не может поймать момент исчезновения — только ощущает, что что-то пропало, что-то стало меньше, чем было секунду назад.
И вот тогда он замечает ещё одно.
Один из следов — свежий.
Совсем свежий.
Словно кто-то только что шагнул, оставив его там.
Но вокруг — никого.
Фридрих чувствует это раньше, чем Артём успевает сказать хоть слово.
Резкий вздох. Движение. Винтовка взлетает, чётко фиксируясь в его руках.
Но в кого целиться?
Куда смотреть?
Он сам не знает.
И в этом — самый страшный момент.
Они стоят перед чем-то, чего не видят, но что явно здесь.
Они не одни.
И, похоже, никогда не были одни.
Шёпот больше не тонет в шелесте ветвей, не сливается с лесом, не прячется в паузах между дыханием и колебаниями воздуха. Теперь он явственный, настойчивый, приближённый к реальному. Теперь это голос.
Артём не сразу понимает, что именно изменилось. Сначала ему просто кажется, что слова вот-вот оформятся, выйдут из мутного, тянущегося шума, станут чем-то определённым. Разум пытается зацепиться за звуки, выделить их из тишины, структурировать их смысл, но в этом есть что-то неправильное. Не голос подстраивается под его понимание, а его понимание подстраивается под голос.
И вот тогда он слышит.
— Bleib… (Останься…)
Слово мягкое, тягучее, но оно прорывается в реальность — не просто шум, не просто фон, это речь, но она принадлежит не человеку. Она не должна звучать.
Артём замирает.
Сердце ударяет глухо, неровно, как если бы оно на мгновение сбилось с ритма, задержалось, зависло в напряжённой паузе. Он не один это услышал.
Фридрих вздрагивает.
Чуть, едва заметно, но этого хватает. Его тело реагирует раньше сознания, быстрее, чем он сам успевает сказать себе, что ничего не произошло. Его реакция – чистый рефлекс, первобытный, основанный на чем-то глубже, чем рациональность.
Но он берёт себя в руки.
Рука на винтовке остаётся неподвижной. Губы сжаты. Он не повернёт голову, не посмотрит в ту сторону.
Но Артём смотрит на него.
Фридрих упрямо не встречает взгляд.
Как если бы хотел доказать, что ничего не слышал.
Как если бы его мира хватило бы, чтобы этого не существовало.
Но если он не признаёт это, значит ли это, что оно исчезнет?
Или оно просто будет наблюдать дальше?
Теперь я знаю, что это не ветер.
Он не может больше отрицать это, не может пытаться приписать всему естественные причины, потому что их нет. Если бы это был просто ветер, он бы не говорил. Если бы это был просто звук, он бы не называл его по имени.
Но оно назвало.
Bleib.
Это было чётко, ясно, не случайно. Это не мог быть случайный набор шумов, наложение эха, игра слуха. Это слово, и у слова есть тот, кто его произнёс.
Кто-то здесь.
Он не видит его.
Но оно видит его.
Это мысль, от которой перехватывает дыхание. Не страх, не ужас – паралич, неспособность понять, как реагировать.
Потому что если оно видит его, значит, оно может выбрать его.
Кто-то… хочет, чтобы мы остались.
Зачем?
Зачем оно говорит?
Он пытается разобрать в голосе намерение, но слышит только само слово – и пустоту после него. Ни гнева, ни угрозы, ни намёка на эмоцию. Просто просьба. Или приказ.
Артём внимательно смотрит на Фридриха.
Но он делает вид, что не слышал.
Только это неправда.
Он слышал.
Он вздрагивал.
Просто не хочет признавать.
Как если бы признание сделало это реальным.
Как если бы он мог оставить это позади, не взглянув на него.
Но можно ли не смотреть на то, что уже смотрит на тебя?
Лес не двигался.
Но он стал ближе.
Это не ощущение. Не иллюзия. Это факт, и от этого становится хуже. Артём не может объяснить, когда это произошло, но теперь деревья стоят плотнее, их тени сливаются в единое тёмное полотно, как если бы мир решил сузиться вокруг них.
Возвращаться назад?
Но куда?
Следов нет.
Ещё мгновение назад они были, оставались чёткими отпечатками, разбросанными по белой глади снега, но теперь — ничего. Как будто ни он, ни Фридрих никогда здесь не ступали.
Он резко оборачивается, взгляд мечется, цепляется за знакомые ориентиры, но нет ничего знакомого. Лес одинаковый, деревья — безликие, и они не знают, где были раньше.
Фридрих сдвигается первым. Делает шаг.
И его ботинок уходит в снег глубже, чем должен был.
Трещащая пустота.
Никакого характерного хруста.
Никакого сопротивления.
Будто снег больше не снег, а рыхлая, неустойчивая субстанция, которая только притворяется реальностью.
Фридрих замирает.
Словно понял, что если шагнет дальше, если давит сильнее, то под его ногой может не быть опоры.
Артём не дышит.
Потому что он знает: мир не должен был так себя вести.
Но теперь он ведёт.
Взгляд.
Это невозможно, он не видит его, не чувствует на себе ничего конкретного, но знает, что оно там. В спине нарастает мучительное, липкое ощущение, будто невидимые пальцы касаются затылка, едва уловимо, холодно, бесшумно.
Нельзя поворачиваться.
Но если оно уже смотрит, то имеет ли значение?
Его шея подчиняется быстрее, чем сознание.
Он поворачивается.
И за одно мгновение видит.
Не человека.
Не зверя.
Не тень.
Что-то.
Что не должно существовать, потому что оно не поддаётся описанию.
Оно там, но взгляд не фиксирует его форму. Оно то ли слишком размыто, то ли слишком правильно собрано, будто мир не успел придумать, как его изобразить. Оно не плоское, не объёмное — оно ошибка в реальности, пятно, которое не должно было попасть в кадр, но оказалось здесь, стоящим на границе понимания.
Артём чувствует, как его дыхание застревает в горле.
Глаза сами не хотят воспринимать увиденное. Оно есть, но его не должно быть. Оно движется неправильно, как будто между кадрами, разрывая логику движений, будто оно живёт не здесь, но теперь — здесь.
Грудь сжимается, давление внутри черепа нарастает.
Он не должен был видеть его.
Но он увидел.
И теперь оно знает это.
Это не силуэт.
Не человек.
Не зверь.
Это даже не тень.
Это ошибка.
Как будто кто-то неаккуратно стёр часть реальности, оставив за собой размытое пятно, место, где не должно быть ничего. Артём не может понять, что это, но видит, что оно движется — не так, как движется что-то живое, а как смазанная краска на стекле, как искажённый мазок в картине, который меняется, если смотреть слишком долго.
Глаза отказываются его фиксировать.
Он не может зацепиться за его форму. Кажется, что оно вытянутое, но через мгновение — сжатое, оно дрожит, распадается, но остаётся здесь.
Мозг пытается обработать увиденное, но не может.