Это не поддаётся восприятию.
Это не что-то неправильное.
Это неправильность сама по себе.
И она знает, что он её видит.
Артём не дышит.
Не потому что боится, а потому что не может вдохнуть. Грудная клетка сжимается, как если бы воздух стал другим, неподходящим для лёгких, слишком густым, слишком неправильным.
Паника подступает не как страх, а как разрыв в восприятии. Это не тот ужас, что тянется изнутри, не тревога перед неизвестным — это ощущение, что мир перестал следовать своим законам.
Оно здесь. Он видит его.
Но не может объяснить.
Мозг отказывается обрабатывать увиденное. Оно не вписывается в параметры реальности. Оно не имеет логики. Оно есть, но его не должно быть.
Как будто кто-то заставляет его смотреть на дыру в самой сути существования.
Его тело ещё здесь.
Но сознание проваливается в это пятно, соскальзывает в него, и он не знает, если посмотрит дольше — сможет ли вернуться обратно.
Фридрих не видит.
Но он чувствует.
Чувствует, как рядом с ним что-то меняется. Не в пространстве, не в звуках — в Артёме. В его неподвижности, в том, как он задержал дыхание, как его взгляд слишком долго фиксируется на точке в воздухе, на пустоте, на том, чего не должно быть.
Это длится мгновение, но Фридрих не ждет.
Он действует, не думая, инстинктивно.
Резкое движение — его рука хватается за плечо Артёма, сжимает ткань, тянет его назад, грубо, как если бы выдёргивал из чего-то.
Реальность врезается в тело.
Касание резкое, жёсткое, человеческое. Тёплые пальцы, хватка, сила — это реально.
Не как то, что он только что видел.
Артём возвращается.
В его лёгкие врывается воздух, грудь судорожно вздымается, сознание резко цепляется за настоящую картину мира — снег, холод, руки Фридриха, дыхание немца, этот момент, здесь, сейчас.
Но что, если он уже был там слишком долго?
Что, если оно успело его заметить?
Сначала это просто эхо.
Фридрих тянет его назад, реальность возвращается, но возвращается не полностью. Как будто Артём уже не до конца здесь.
И тогда голоса становятся различимыми.
Теперь это не просто шум, не просто шёпот. Теперь они говорят.
Но не с ними.
Они между собой.
Голоса перекрывают друг друга – мужской, глухой, шершавый, в нём нет эмоций, но в нём есть сила. Женский – почти шёпот, но не из-за слабости, а из-за раздражённого, напряжённого тона.
Они спорят.
Не крик. Не явный конфликт.
Но в том, как они перекликаются, есть разлад, несогласие.
Слова непонятны.
Но интонации чувствуются.
Их не должно было быть вообще, но теперь они здесь.
Фридрих не двигается.
Он слышит.
Но не смотрит на Артёма.
Как если бы он боялся, что тот тоже услышал.
Потому что если они оба услышали…
Значит, это по-настоящему.
Артём не смотрит.
Но это не значит, что он не хочет.
Желание обернуться снова становится почти невыносимым. Оно неестественное, липкое, чужое. Не его собственное. Как если бы что-то извне медленно, осторожно подталкивало его к этому, внушало ему мысль, что он должен это сделать.
Посмотри.
Он не должен смотреть.
Но что, если в этот раз он увидит яснее?
Что, если в этот раз голоса заговорят с ним?
Фридрих не говорит, что они должны уходить.
Но Артём видит это в нём.
В том, как его челюсть сжалась слишком сильно. В том, как пальцы остаются на оружии, хотя он не целится, потому что даже не знает, куда целиться.
Но самое главное — он не смотрит на Артёма.
Как если бы понимал: если их взгляды встретятся, это будет признанием происходящего.
Их дыхание слишком слышно в этой тишине.
Голоса больше не говорят.
Но теперь их присутствие ощущается в самом воздухе.
Артём понимает.
Здесь больше нельзя оставаться.
Но оно уже знает, что они здесь.
Тишина обрушивается мгновенно.
Как будто звуки вырвали из пространства, как будто кто-то перекрыл само существование звука. Не просто пауза в разговоре леса, не просто затишье перед движением ветра – это что-то другое.
Это отсутствие звука.
Это пустота.
Ветер не шевелит ветви. Снег больше не хрустит. Даже собственное дыхание кажется слишком громким, как если бы оно не принадлежало этой реальности.
Артём не двигается.
Фридрих не двигается.
Это неправильная тишина.
Тишина, которая не должна существовать.
Потому что когда всё замирает, это значит, что что-то должно произойти.
Они оба чувствуют это.
И тогда…
Тишина тянется.
Слишком долго.
Слишком плотно.
Она уже не просто отсутствие звука, она материальна, как будто сама реальность задержала дыхание.
И вдруг снег проседает.
Медленно, без единого звука. Без следов, без давления, без причины. Просто… оседает.
Как если бы на него опустился невидимый груз.
Как если бы что-то стояло там.
Артём застывает, но на этот раз он не один.
Фридрих отшатывается резко, слишком резко — по-настоящему, неосознанно.
Это уже не сдержанный страх, не логичное опасение.
Это инстинкт.
Рефлекс.
То, что он не может контролировать.
Артём не смотрит на снег.
Он смотрит на Фридриха.
И видит в нём то, чего не было раньше.
Фридрих боится.
Не людей. Не врагов.
Боится того, чего не понимает.
Боится, потому что теперь он не может игнорировать это.
Потому что оно здесь.
Артём не двигается.
Ему нужно сделать шаг назад, отступить, уйти — он знает это. Но не делает.
Потому что что-то тянет его остаться.
Это не страх.
Не оцепенение.
Это неестественное желание не уходить.
Как будто его место теперь здесь.
Как будто, если он попробует уйти, что-то останется в этом месте.
Его ноги тяжелеют, мышцы не слушаются.
Фридрих смотрит на него.
Сначала на него, потом на снег, на провалившийся след.
И тогда действует первым.
Хватает его за руку.
Резко. Слишком резко. Слишком сильно.
Это не приказ.
Это паника.
— Wir gehen. Jetzt. (Мы уходим. Сейчас.)
Голос глухой, низкий, но в нём нет уверенности, нет власти, нет того ледяного самоконтроля, которым Фридрих жил всегда.
Артём слышит это.
Это первый раз, когда Фридрих не приказывает.
Он говорит это себе.
Потому что если они не уйдут прямо сейчас…
…возможно, они больше не уйдут вовсе.
Артём не должен смотреть.
Он знает, что не должен.
Фридрих уже тянет его вперёд, снег скрипит под ногами, они уходят, отрываются от этого места, но…
Но он не может не обернуться.
Как если бы что-то осталось позади.
Как если бы он не до конца забрал себя с собой.
Мгновение.
Глубокий вдох.
И он смотрит назад.
Там ничего нет.
Только лес.
Только тени.
Только пустое место, где секунду назад снег оседал под невидимой тяжестью.
Оно исчезло.
Но оно не исчезло.
Теперь он знает, что оно есть.
И оно знает о нём.
Они уходят.
Разворачиваются, не говоря ни слова, не ускоряя шаг, но и не замедляя, уходят так, будто это обычный выход из леса, будто ничего не произошло, будто они просто решили идти дальше.
Но теперь всё по-другому.
Теперь снег скрипит не так, как раньше.
Теперь деревья не кажутся просто деревьями.
Теперь воздух другой — не тянет их назад, но и не отпускает.
И тогда –
Шаг.
За спиной.
Один, чёткий, не их шаг.
Не эхо.
Не ветер.
Шаг.
Артём не поворачивается.
Фридрих не поворачивается.
Они идут дальше, но теперь они знают:
оно идёт за ними.
И оно не оставит их просто так.
***
Шаги.
Они звучат отчётливо. Слишком отчётливо. Не эхо, не случайный хруст снега под давлением ветра – это кто-то идёт.
Артём и Фридрих застывают одновременно, но не потому что так решили. Это инстинкт, это остановка на грани, когда следующий шаг может стать неправильным.
Никто не оборачивается.
Потому что нельзя.
Потому что, если обернуться, то шаги не прекратятся.
Потому что, если обернуться, то они увидят.
Ветер не двигает деревья. Воздух не колышется. Мир вокруг замер, будто выжидая.
Снег под их ногами не проваливается больше.
Они не делают шаг.
Но оно – делает.
Мир сжимается, как если бы кто-то перекрывал кислород, выдавливая их изнутри самого пространства. Воздух тяжелеет, глотки пересыхают, сознание цепляется за то, что ещё можно назвать реальным.
Они не одни.
Но что, если они уже не здесь?
Выхода больше нет.
Артём понимает это сразу, но не хочет признавать. Он помнит, откуда они пришли. Совсем недавно деревья не стояли так плотно, между ними были проходы, проблески темноты, а теперь…
Теперь лес замкнулся.
Как если бы он решил, что они не уйдут.
Фридрих тоже видит это. Артём не смотрит на него, но чувствует, как он напрягся, как изменилось его дыхание. Он пытается найти выход взглядом, быстро, резко, но ничего не меняется.
Они не уверены, с какой стороны пришли.