Это невозможно. Фридрих – солдат, он запоминает путь, он знает местность, он не может потеряться на ровном месте.
Но он потерялся.
Артём знает, что это не их ошибка.
Это лес решил закрыть их в себе.
Как если бы он выбрал их.
Как если бы теперь он хотел, чтобы они остались.
Как если бы они никогда не были здесь чужими.
Как если бы они всегда были частью этого места.
И только теперь об этом узнали.
Он делает шаг.
И сразу понимает, что совершил ошибку.
Снег не хрустит.
Он не твёрдый, не холодный, как должен быть. Он не сопротивляется ботинку.
Он всасывает.
Подошва медленно проваливается внутрь, словно ступня погружается не в снег, а в рыхлую, живую массу. Что-то в этом движении неправильное.
Это не просто мягкость – это податливость, которая не должна быть в природе.
Артём резко дёргает ногу назад, но ощущение остается. Оно тянется за ним.
И тогда –
Снег движется.
Не осыпается, не тает.
Он дышит.
Как если бы проснулся.
Как если бы почувствовал его.
Как если бы теперь уже не Артём стоял на снегу, а снег стоял под ним.
И выбирал – отпустить его или нет.
На краю зрения что-то движется.
Артём не может сфокусироваться на этом, не может поймать взглядом — оно есть, но оно не здесь. Оно не фиксируется в реальности, словно существует между кадрами, словно его не должно быть, но оно есть. Глаза ловят движение, но в тот же миг теряют его. Разум отказывается обрабатывать.
Он не один это чувствует.
Присутствие давит на воздух, оно не имеет формы, но оно здесь. Оно не касается его, но ощущается так близко, что кажется, будто касается. Как будто если он повернёт голову чуть быстрее, чем должен, то увидит его краем глаза. Но нельзя. Нельзя поворачивать голову слишком быстро.
Фридрих замирает, напрягается так резко, что это невозможно не заметить. Это не напряжение сдержанности, не военная собранность — это напряжение животного страха, когда тело само понимает, что оно больше не контролирует ситуацию.
Он тоже чувствует это.
Он не знает, что именно, но знает достаточно, чтобы понять — они больше не наблюдатели.
Они теперь часть этого.
И что-то заметило их.
Оно начинает формироваться.
Не внезапно, не резко — оно медленно собирается в реальность, как если бы само пространство выталкивало его из себя, как если бы оно не существовало мгновение назад, но теперь было вынуждено стать частью этого мира.
Сначала это просто ощущение, разрыв в тканях восприятия, что-то, что не должно быть здесь, но уже есть. Как будто кусок ночи вдруг стал плотнее, как будто воздух вытек в одно место и теперь густеет там, становясь чем-то новым.
Артём не двигается.
Его тело отказывается принять происходящее. Это не страх, не ужас, это непреодолимое отторжение реальности. Мозг отказывается понимать. Отказывается принимать.
Это не человек.
Это не зверь.
Это нечто между, но даже это определение ложное, потому что оно не часть их мира. Оно существует в щели между восприятием, оно не фиксируется взглядом, и всё же оно есть.
Фридрих реагирует первым.
Рывок – винтовка взлетает в руках, ствол ловит цель, но не фиксируется на ней. Он держит оружие как спасение, но его пальцы напряжены слишком сильно, так, как если бы он понимал, что это ничего не изменит.
Он не стреляет.
Потому что куда стрелять?
Артём смотрит на него.
Он не смотрит на аномалию – он смотрит на Фридриха, и в этом самая страшная деталь.
Зрачки немца расширены.
Не просто расширены от темноты.
Они пустые.
Это не просто страх. Это осознание, что он не должен был это видеть.
Как если бы его разум уже начал ломаться.
Как если бы он осознал нечто, что не должен был осознавать.
Артём понимает, что Фридрих сейчас испытывает не страх смерти.
Он боится того, что увидел.
Потому что он уже не уверен, что он сам остаётся тем, кем был секунду назад.
Оно движется.
Не так, как должно было бы двигаться что-то живое. Не так, как движется человек, зверь или даже тень. Оно приближается, но без звука, без привычного нарушения пространства. Как будто не шагает, а просто становится ближе.
Фридрих не опускает винтовку, но и не стреляет. Его пальцы слишком напряжены, суставы выбелены, дыхание неглубокое и редкое. Артём не видит его лица, но чувствует, что немец сейчас в том состоянии, в котором люди ломаются.
Аномалия движется чётко в их сторону, но её шагов не слышно.
Снег не трещит. Воздух не шевелится.
Но в том месте, где оно проходит, следов не остаётся.
Нет углублений, нет нарушения структуры снега, только пустота.
Оно стирает следы за собой.
Как если бы его не существовало в традиционном смысле.
Как если бы реальность не могла записать его присутствие.
Артём не знает, что хуже – то, что оно идёт к ним, или то, что мир отказывается признавать, что оно здесь.
Фридрих наконец двигается.
Его плечи чуть подаются назад, едва заметно. Это не шаг отступления, это самый слабый рефлекс – инстинкт выживания, который тянет его убраться отсюда.
Но он не может.
Оно знает, что они здесь.
И теперь оно делает шаг прямо к ним.
Сначала это просто шум.
Ещё не звук, ещё не слово, но что-то уже есть. Оно не в воздухе, не в пространстве – оно внутри, но при этом не принадлежит ни одному из них.
Артём замечает его первым, но осознаёт не сразу. Это словно мысль, которая ему не принадлежит, нечто, что пронизывает разум, но не оставляет следа.
Он не хочет слушать.
Но уже слышит.
Звук разворачивается изнутри, без надрыва, без принуждения, но он есть. Не слово, не команда, не угроза – просто голос.
Тихий.
Скользящий.
Как будто говорящий сам с собой.
Но он не в ушах. Он не звучит вовне.
Он прямо в голове.
И тут Фридрих вздрагивает.
Резко, неожиданно, как если бы его дёрнули за невидимую нить. Его плечи напрягаются, голова чуть дёргается, губы открываются, но он не говорит.
Артём не видит его лица полностью, но чувствует, как что-то внутри Фридриха ломается.
Потому что если он тоже услышал это, значит, он больше не может отрицать.
Он не может сказать, что это просто воображение.
Не может объяснить это ветром, напряжением, усталостью.
Они оба слышат одно и то же.
Голос размытый, непонятный, но он звучит так, словно Артём уже где-то его слышал.
Но где?
Не в этом времени.
Не в этом месте.
Не в этой жизни.
Он чувствует его узнавание.
И в этом – самая страшная деталь.
Оно говорит с ними.
Но оно уже говорило с ним когда-то раньше.
Воздух утяжеляется.
Но не как перед бурей, не как перед снегопадом. Это не давление погоды – это нечто иное, более глубокое, неправильное. Будто пространство уплотняется, собирается в нечто чужое, несвойственное этому миру. Будто оно больше не воздух, а что-то, что их окутывает, сжимает, загоняет в себя.
Артём чувствует это кожей.
Дышать не трудно, но воздух другой – слишком густой, насыщенный, чужой. Как если бы он был не для них. Как если бы они дышали не тем, чем нужно.
Фридрих стоит неподвижно, но его мышцы напряжены до предела. Артём знает, что он это тоже чувствует. Это не страх, это инстинкт, когда тело понимает быстрее разума, когда мир больше не отвечает твоему существованию.
И тогда Артём замечает снег.
Он не просто белый.
Он слишком ровный.
Неестественно гладкий, как поверхность, которую только что стёрли и выровняли. Как если бы этот участок не существовал здесь раньше, как если бы он был сотворён только что – прямо под ними.
Они не в лесу.
Лес где-то дальше, он присутствует, но они – вне его.
Они стоят в точке, где мир ломается.
Они не просто окружены аномалией.
Они внутри неё.
Фридрих делает шаг назад.
Едва заметное движение, не бегство, не отступление, просто попытка вернуть себе точку опоры, хоть что-то, что ещё подчиняется логике, физике, реальности.
Но в тот же миг его нога уходит в снег глубже, чем должна была.
Это не обычный снег.
Он не хрустит, не рассыпается, как кристаллическая пыль. Он не даёт сопротивления, не сминается естественно под весом тела. Он раскрывается под ним, как будто живой.
Фридрих рефлекторно дёргает ногу назад.
И чувствует, что снег не отпускает его сразу.
На мгновение – самое короткое мгновение в его жизни, – что-то удерживает его.
Не сильно, не резко, не так, как если бы его кто-то схватил. Но он ощущает сопротивление, словно снег не хочет, чтобы он ушёл.
Как если бы он не просто ступил на поверхность, а нарушил границу чего-то большего.
Фридрих выдёргивает ногу.
Рывок – слишком резкий, слишком сильный. Он почти теряет равновесие, но удерживается.
Снег остался позади.
Но он знает:
Это не просто снег.
И то, что его отпустило сейчас, не значит, что отпустит снова.
Голос становится яснее.
Он не кричит, не требует внимания, не наполняет голову звуком – он просто есть, вплетённый в его собственное восприятие, растворённый в его мыслях. Это не вторжение, не что-то чужеродное, от чего хочется отстраниться. Наоборот, голос слишком привычный, слишком родной.
Но это не его голос.
Это не его мысль.
И всё же он знает её.
Шёпот не произносит слов, но Артём почти понимает. Как если бы смысл стоял за гранью восприятия, как если бы он знал этот язык, но не мог вспомнить, где слышал его раньше.