И тогда приходит образ.
Мгновенный, вспышкой, как воспоминание, которое не должно принадлежать ему.
Лицо.
Чёткое, но неразборчивое.
Как если бы оно ещё не решило, каким быть.
Как если бы его грань между светом и тенью размывалась, словно время ещё не сделало его реальным.
Но Артём знает, что уже видел его раньше.
Только не в этой жизни.
Не в этом времени.
Не в этом мире.
В горле сухо, мысли вспыхивают хаотично. Это не просто обман сознания. Это не просто страх. Это нечто большее.
Как если бы оно не только знало его.
Как если бы оно его помнило.
Как если бы оно ждало его здесь всегда.
Пространство дрожит.
Не физически – по-другому. Как если бы воздух терял плотность, как если бы сам фундамент мира сдвигался, менял свои правила.
Артём не сразу это замечает. Сначала это просто ощущение – мир как будто дышит. Но потом он видит.
Деревья не такие, какими были.
Они остаются на своих местах, но что-то изменилось. Их ветви кажутся длиннее, чем были секунду назад. Стволы чуть шире, чем должны быть. Как будто это всё ещё тот же лес, но он стал версией самого себя, слегка смазанной, слегка сдвинутой, как неточная копия.
Артём моргает.
И ещё один сдвиг.
Теперь деревья плотнее, чем раньше. Теперь они смотрят вглубь леса, но этот лес уже другой. В нём нет их следов, как если бы они никогда не ходили здесь, как если бы они появились здесь только сейчас.
Фридрих замечает это тоже.
Его плечи застыли, дыхание сбилось, взгляд резко меняется – он видит, но не понимает, что видит.
Потому что этот лес – не их лес.
Или он всегда был таким?
Артём пытается схватить реальность, зацепиться за что-то знакомое, устойчивое. Но всё, что есть – слишком подвижно, слишком изменчиво.
Ему нужно больше времени, чтобы понять.
Но времени больше нет.
Потому что мир уже не тот.
Это не решение.
Это не выбор.
Фридрих действует быстрее, чем осознаёт, что делает. Его рука резко хватается за воротник Артёма, дёргает назад, резко, грубо, так, что тот теряет равновесие, почти падает.
Это не приказ, не продуманное действие – это чистый инстинкт.
Он не знает, что происходит.
Он не понимает, куда делась реальность, почему деревья меняются, почему воздух не такой, как должен быть.
Но он чувствует: нужно уходить. Сейчас.
Артём рефлекторно сопротивляется.
Его тело не хочет подчиняться чужой силе, не хочет отрываться от места, где он стоит. На секунду он цепляется за это сопротивление, но...
Но оно исчезает так же быстро.
Он понимает.
Понимает не разумом, а кожей.
Фридрих не пытается спасти его.
Он пытается спасти их обоих.
Артём сглатывает, его дыхание резко сбивается, ноги подчиняются.
Фридрих не отпускает его.
И он понимает, почему.
Если он отпустит – их снова затянет обратно.
Они двигаются одновременно, но это не бегство, не паническое спасение — это побег, рассчитанный, точный, вырванный у пространства с боем. Каждый шаг — усилие, каждая секунда — борьба.
Но земля меняется под их ногами.
Сначала едва ощутимо, а потом — резко, резко, слишком резко.
Снег, ещё недавно хрустящий и плотный, вдруг становится вязким.
Как будто это не снег, а жидкая масса, болото, затягивающее их вниз. Как будто он теперь сопротивляется им, как будто он тоже принял решение, что они должны остаться.
Фридрих первый замечает это.
— Scheiße! (Чёрт!) — вырывается у него, глухо, тяжело, сдавленно.
Его дыхание сбивается, он не бежит, он прорывается. Его ботинки тонут глубже, чем должны, каждый шаг — борьба с чем-то, что не поддаётся разумному объяснению.
Артём видит другое.
Не землю.
Не снег.
Тень.
Она растёт.
Она раздвигается, удлиняется за их спинами.
Но само существо не двигается.
Оно остаётся там, в том месте, где они его оставили.
Только его тень идёт за ними.
Она растягивается, она охватывает снег, она преследует их, но не приближаясь, а просто существуя там, где её не должно быть.
Как если бы оно приближалось не телом, а самой своей сутью.
Как если бы оно уже с ними.
Они бегут.
Но оно уже здесь.
И вдруг — тишина.
Не постепенная, не естественная. Внезапная, резкая, чужая.
Шёпот, тянувшийся откуда-то изнутри, вплетённый в каждую клетку, в каждый вдох, пропадает мгновенно — как обрубленный звук в плёнке, как если бы его никогда и не было.
Артём остановился.
Фридрих тоже.
И не потому что они решили.
А потому что они уже не там.
Они сделали шаг — и всё исчезло.
Снег под ногами снова твёрдый, привычный, он не проваливается, не двигается. Воздух снова чистый, и он больше не ощущается, как нечто чуждое. Мир принял их обратно.
Но они сами уже другие.
Артём глубоко вдыхает.
Фридрих не двигается, не говорит.
Но они оба знают.
Это не конец.
Потому что что-то осталось внутри.
Что-то, что не ушло вместе с аномалией.
Что-то, что смотрит на них изнутри.
И теперь оно их помнит.
Воздух по-прежнему тяжёлый, но теперь по-другому. Это не давление аномалии, не чуждость пространства, а их собственный вес, их тела, их осознание, что они здесь, но не до конца.
Фридрих не говорит сразу.
Он не смотрит на Артёма, не смотрит назад, вообще никуда не смотрит – только вниз, в снег, который теперь снова ведёт себя нормально, снова скрывает следы так, как должен.
Он не спрашивает, что это было.
Не пытается объяснить.
Потому что какой смысл?
Они оба это видели.
Они оба это чувствовали.
Они оба знают, что реальность не должна была так себя вести.
Но если он начнёт говорить, если попытается дать этому форму, это станет реальным.
А если это реально – значит, это не закончилось.
Поэтому он просто говорит.
Коротко. Глухо. Ровно.
— Wir gehen nicht zurück. (Мы не возвращаемся туда.)
И в этой простой, почти нейтральной фразе больше страха, чем в любых объяснениях.
Потому что он принял реальность.
Но не признал её.
И не хочет.
Никогда.
Шёпот исчез, но след остался.
Он больше не звучит, больше не пробирается сквозь воздух, не сливается с дыханием ветра, не давит изнутри. Но он не ушёл.
Артём ощущает его тень – не в ушах, в глубине себя. Как эхо, которое застряло в черепе, как звук, который уже не слышно, но который помнит тело.
Оно не исчезло полностью.
Фридрих идёт рядом, не оглядывается, не говорит. Он закрылся, выстроил границу, отрезал себя от произошедшего. Артём видит это.
Но он не может сделать так же.
Потому что он чувствует, что лес теперь другой.
Не только там, в той точке, где сломалась реальность, не только в месте, где их держало пространство.
Весь лес.
Он больше не тот, каким был, когда они пришли сюда.
Или он всегда был таким?
Артём не хочет знать ответ.
Но он уже знает.
Он не был здесь случайно.
Он не просто оказался в этом месте.
Лес знал его.
И теперь он знает лес.
Знает, что он здесь не просто так.
Они делают шаг.
И ещё один.
И вдруг мир снова дышит.
Это не постепенное ослабление давления, не медленное возвращение к нормальности – это обрыв, резкий, почти болезненный. Как если бы кто-то переключил рычаг, как если бы их просто вытолкнули обратно.
Воздух становится другим.
Он снова чистый, снова пустой, снова просто воздух, а не что-то давящее, тяжёлое, чужое. Исчезает гул в ушах, пропадает чувство, что мир стирает их границы, растирает их сознание в ничто.
Звуки возвращаются.
Снег хрустит под ногами – снова естественно, снова так, как должно быть. Ветер пробирается сквозь ветви, и этот звук сейчас кажется чужим, потому что его не было раньше.
Артём не понимает сразу, что случилось.
Ещё секунду назад мир ломался, ещё секунду назад пространство не подчинялось законам, и вот всё кончилось.
Слишком просто.
Слишком резко.
Слишком так, как будто этого не было вовсе.
Фридрих идёт рядом, его шаги точные, быстрые, но в этом движении нет силы, нет уверенности – только необходимость уйти дальше, прочь, подальше от того, чего не должно быть.
Но оно не исчезло.
Оно не исчезло.
Оно просто больше не с ними.
Пока.
Фридрих идёт быстро, но с той механической отрешённостью, когда тело ещё помнит страх, а разум уже пытается его стереть.
Глубокий выдох — слишком резкий, слишком громкий в тишине леса. Он даже не замечает, насколько его дыхание было скованным, как если бы воздух в том месте не принадлежал ему.
Артём замечает всё.
Руки Фридриха — пальцы сжаты на винтовке так, будто это единственная точка опоры, которая осталась у него в этом мире.
Глаза — он не смотрит назад. Не смотрит в сторону. Только вперёд.
Но он не спрашивает, что это было.
Не произносит ни одного вопроса.
Он не хочет знать.
Он не может знать.
Он просто говорит.
Глухо.
Хрипло.
Отрывисто.
— Wir vergessen das. (Мы забываем это.)
Артём чувствует, как смысл этих слов раскалывается о пространство.
Это не приказ, а отчаянная попытка стереть пережитое, сделать так, будто ничего не было.