В конце июля было объявлено, что срок действия документов, дающих право на свободу, истек. Бараки для женщин почти опустели, четыре тысячи женщин покинули лагерь. Семьсот узниц решили остаться. В бараке номер двадцать пять десять заключенных. Наконец-то у них достаточно жизненного пространства! Женщины радуются тому, что теперь можно пить двойную порцию кофе, спать на двух тюфяках вместо одного и пользоваться вещами, которые уехавшие подруги не смогли с собой увезти.
– Комиссия Кундта здесь! Они здесь! – кричит, пробегая по блоку, юная проститутка, пожертвовавшая собой для того, чтобы усмирить порывы Грюмо; дело было ранним утром 21 августа. Пятерых немецких чиновников в гражданском сопровождает французский лейтенант. Ариек просят выстроиться в ряд для короткого опроса.
– Ваша семья желает, чтобы вы вернулись на родину, фройляйн Плятц.
– Я не разделяю их взглядов.
– Вы коммунистка?
– Нет.
– Тогда вы могли бы жить в Германии.
– Это именно то, что мне предлагали.
– И что же?
– Если у вас есть право умереть за свои идеалы, то почему его не может быть у меня?
– Вы не хотите вернуться на родину?
– Я уехала оттуда более восьми лет назад и боюсь, что больше ее не узнаю.
Ева отвечает спокойно, без высокомерия. Чиновник, которому около тридцати, спешит составить список женщин, готовых к отправке в Германию, чтобы поскорее покончить со всей этой административной волокитой. Свои обязанности он выполняет без особого энтузиазма.
– Так что же мне с вами делать? Вы немецкая гражданка, вам необходимы хорошие условия, и вы заслуживаете лучшего обхождения.
– Оставьте меня здесь. Если мне суждено умереть в своей постели, я хочу, чтобы это произошло в лагере Гюрс. Я чувствую себя должницей Франции, которая приняла стольких беженцев: больше, чем любая другая европейская страна.
– Вы правы, – говорит чиновник. – Я вижу, что вы очень больны, – продолжает он, уткнувшись носом в бумаги.
– Но чувствую себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно в военное время, – отвечает Ева.
– Однако мне кажется, что выглядите вы неважно. Скажем, недостаточно хорошо для переезда. Не так ли?
Мужчина в униформе бросает на Еву красноречивый взгляд, предлагающий с ним согласиться.
– Да, думаю, что вы правы.
«Непригодна к переезду», – пишет чиновник на ее личном деле, затем пожимает плечами и направляется к блокам для мужчин, которые, как и женские блоки, наполовину пусты, ведь бóльшая часть заключенных уже переведена.
Незадолго до рассвета Давернь, предупрежденный о приезде комиссии, организовал перевозку интернациональных бригад. Посвятив не один месяц подготовке к возможным событиям, он нашел неофициальный способ отправить их в Северную Африку, в английские и французские колонии.
– Мы понесли большие человеческие потери во время эпидемии дизентерии, – объясняет Давернь немцам, прикрывая рот носовым платком, что заставляет членов комиссии ускорить шаг, быстро зачеркивая на ходу множество имен с пометкой «умер».
Давернь прекрасно понимает, что, увы, его обман раскроется, как только отчет о посещении лагеря будет передан военным властям в Париже. Едва комиссия удалилась, он торопливо направляется к автомобилям служащих, держа в обеих руках по кувшину, наполняет их горючим из бака Citroёn, принадлежащего Грюмо, и разливает его по полу своего барака, где хранятся личные дела узников. Комендант смачивает носовой платок бензином и протирает им стены от пола до потолка. Пожар уничтожит документы, которые позволили бы установить имена тех, кого он освободил.
Давернь в коричневом шерстяном костюме стоит перед бараком. Отблески пламени пляшут в стеклах его очков. Почувствовав резкий запах гари, принесенный потоком воздуха, он уходит, оставив все позади. Сначала слышится лишь тихое потрескивание, затем – оглушительный рев. Давернь оборачивается. Барак, в котором находился его кабинет, яростно вспыхивает. Алые языки извиваются, словно змеи, зачарованные флейтой, охватывая предмет за предметом. Горит его кровать, горит стол: все в огне.
Под напором пожара лопаются стекла в окнах одно за другим, веселые огоньки жадно лижут стены. Поднимаются красные столпы, окрашивая небо в желтоватые оттенки, все выше и выше, доходя до солнца в зените; вот они уже возвышаются над горами, захватывая соседние бараки, предназначенные для администрации. Металлические гвозди извиваются, словно мученики в экстатическом забытье, передатчики взрываются, языки пламени клубятся, встречаясь на своем пути со стружкой, пылью и какими-то болтами, которые, будто кометы, проносятся мимо, прежде чем навсегда погаснуть. Документы, печати, имена – все пожирает ненасытное пламя, оставляющее после себя потемневшую бумагу, которая разлетается, как птицы, застигнутые бурей, потом снова падает на пол, ставший пеклом, и разбивается огненной волной.