— По-людски? Выходит, мы с тобой неверно живем?
— А мне все равно. Лишь бы Мария счастливой была, — выдохнула баба.
— Для кого же я тогда дом построил?
— А ты их спросил? Сам решил, без их согласия. На кого теперь сетуешь? Дети квартиру имеют. С удобствами. Казенную. На всем готовом живут. А ты их в глуши нашей держать хотел. Чтоб в старости скучно не было. Да только недосуг им с нами нянькаться. Их заботы — не наши…
— Я ж и виноват? Выходит, детвора не должна жить вместе с родителями? Так, по-твоему?
— Им виднее, — нахмурилась Валентина.
И тогда решился Петрович. Отпросился на работе и поехал в Якутск на несколько дней.
Клим, увидев Ованеса, удивился. Пригласил пройти в квартиру. Но радости в его лице Петрович не увидел. Мария была на дежурстве.
— Я завтра в командировку уезжаю, — предупредил Клим Петровича, едва тот присел на кухне.
— Что случилось, Клим? Почему от вас нет писем?
— Мария всегда писала. За обоих.
— Нет от вас вестей уже несколько месяцев. Переживали мы с Валей.
— Между прочим, она Маше написала, что ты нами недоволен. Попрекаешь помощью, ругаешь, будто Мария плохо воспитана. Неблагодарными называешь обоих. А за что? Да после такого о чем писать тебе? Я не ищу поводов к разрыву, но ведь Мария — моя жена. Когда она училась, я работал. Нам хватало. И все, что ты посылал, хоть сегодня тебе верну. Они на счету, твои деньги. Не пропали. Сегодня отдам.
— Не в них дело, Клим! Я о письмах. Почему, за что забыли нас? В чем моя вина?
— Не ссорь меня с женой. Не попрекай. Не изводи Валентину неумелым воспитанием. Она — мать.
— А я кто? — вырвалось невольное. Клим отвернулся, промолчал.
— Ты знаешь, Мария росла с матерью. И каждое обидное слово, брошенное в дочь, для матери — боль. Но тебе этого не понять, — махнул он рукой.
— Мне не понять? А кто тебя растил? Кто поднял тебя над помойкой, где ты ел годами? Кто выучил?
— Я сам себя воспитывал! Тебе всегда не хватало времени для меня! Я был игрушкой от скуки. Ты никогда не пожалел, не защитил меня. Одни морали, нравоученья. Так не растят детей. Ты говоришь о внимании к себе. А сам давал тепло? Я того не припомню.
— Что ж, Бог тебе судья, — встал Петрович и пошел к двери. Он вышел на лестничную площадку. Его никто не вернул, не позвал обратно.
Ованес сел в скверике на скамейку. Захотелось перевести дух. И вспомнил. Именно здесь, много лет назад, нашел его Клим. Тогда он был мальчишкой. «Возьми меня с собой!» — просил Петровича. Как давно это было! Какое счастливое было то время. Как быстро оно прошло…
В Усть-Миль Ованес вернулся на следующий день, под вечер. Калитка дома распахнута ветром настежь. В доме никого. Тревожное предчувствие закралось в душу.
«Где Валентина? — ни одной ее вещи в доме не нашел. Словно и не было никогда. — Ушла. Наверное, к себе», — выглянул в окно. Но и в соседнем доме не приметил жизни.
Ованес не понял, что заставило бабу уйти из дома вот так — втихаря, молча. Ничего не сказав, не предупредив, исчезла, будто умерла.
Петрович решил сходить в магазин за хлебом. Может, там что-нибудь услышит о бабе от сельских сплетниц.
Но нет, о Валентине никто не обронил ни слова. Она сама пришла, когда Петрович ложился спать.
— Как съездил? — присела у окна.
Ованес отмахнулся, сморщившись. И сказал:
— Одного в тебе не пойму я, зачем Марии писала о наших разговорах? Ведь семьей жили. К чему тебе понадобилось ссорить меня с Климом?
— Слушай, Петрович, да ты что, с завязанными глазами живешь среди людей? Оглядись! Проснись, в конце концов, и погляди на себя со стороны. Ведь и первая жена, и я, и дети отвернулись по одной причине. Всем ты хорош. Но жаден и занудлив до невыносимого, — вздохнула Валя. — За все годы, сколько живем, ни мне, ни Марии никогда копеечного подарка не сделал. Ни к празднику, ни ко дням рождения. Климу за все годы велосипед купил. Хоть бы кулек конфет когда-нибудь принес в знак внимания. Ни разу не разорился. А все потому, что не родной. К себе вниманья хочешь. А сам? Мне все годы перед детьми стыдно было. Покупала и говорила — ты принес. Маленькими были — верили. Выросли — все поняли. Да и я до сих пор донашиваю то, в чем к тебе пришла. Надоело насмешки от людей слушать, что без мужика и одевалась, и выглядела лучше. Живи ты сам по себе…
— А дом детям — не подарок? Да и деньги я не прятал. На виду лежали. Чего не брала? Я не запрещал их тратить. Не пересчитывал. Сама должна была распоряжаться!