На него не действовали доводы, что бригаде нужна одна баба — повар, прачка и уборщица — в одном лице.
— Сами себя обслужим! По очереди давайте дежурить! Либо мужика сыщем хозяйственного. Какой все умеет. Платить будем наравне с собой. Только не надо потаскух!
— Не все готовить умеют. А и стирка — дело не мужичье. Опять же с продуктами не все могут обращаться. Бабам это сподручнее, — убеждал Никитин. Но Леха и слушать не хотел. Блажил на всю тайгу:
— У тебя яйцы зачесались, смотайся в село на ночь, отведи душу. Но сюда не тащи хвост! Хватит с нас кикимор!
Другие мужики молчали. Знали, Леха один за всех управится, переспорит, перекричит. Иным же было все равно, баба иль мужик, лишь бы самому у плиты не возиться, готовя жратву на всю ораву. Да оно и неплохо было бы носить чистые майки и рубахи. Самим, случалось, недосуг, а чаще сил не хватало этим заниматься. Хорошо, если б нашли человека, кто согласился б заботиться о бригаде, но где его сыскать?
Все хозяйственные и умелые — в семьях живут. Их оттуда никакими заработками не сманишь. Не отдадут, не отпустят, вернут домой.
— Может, бабку одинокую уломаем, — предполагал Никитин.
— На что она тут, хвороба гнилая? Начнет здесь свои болячки трясти. На всю тайгу охать да кряхтеть. Грязи и вони от старух не оберешься. А толку — как с козла молока. Не ищи! Зато ходи за ней, как за парашей. Подбирай ее срань! У них же головы дырявее моих кальсонов. Где что положит иль поставит — через минуту забудет. А скажи ей — обид полная пазуха. От такой не помощь, сплошной убыток. Уж лучше самим управляться, — противился Леха.
Этот мужик, единственный изо всех на деляне, за все годы ни разу не оглянулся ни на одну из баб. Он ненавидел и презирал даже само слово. Он готов был голыми руками разорвать любую, которая насмелилась бы заявиться в бригаду. Даже разговоров о женщинах не переносил. Именно потому, как только мужики начинали вспоминать прошлое, крыл баб последними словами. Всех до единой. До пота орал, до глухоты, до хрипоты.
Спорить с ним было бесполезно. Доказательств слушать не хотел. Он готов был изломать всю тайгу в мелкие щепочки и засыпать ими все бабье отродье и поджечь. Чтобы ни одной на земле не осталось.
Когда Леха слышал о них, у него невольно сжимались кулаки, бледнели скулы, а единственный глаз вертелся колесом и горел огнем лютой злобы.
Леха был неумолим. И если бы не Петрович, взявшийся за нелегкое дело — уговорить мужика, не решился бы Никитин привезти на деляну повариху.
— Мужик силен не злобой. Это участь баб. А если ты себя уважаешь, сумей не замечать, не видеть ее. И не бранью доказываем мы званье свое. Это удел слабых, беспомощных. Да и чем тебе сможет повредить повариха? Тарелкой супа иль каши, выстиранными портками и полотенцем? Ну кто она, чтобы тратить на нее свои нервы? Или их у тебя девать некуда? Уж если вовсе тошно, смотри в ее сторону слепым глазом. А зрячим — на нас. Ну не обойтись нам без хозяйки. Невмоготу стало. Стерпись. Не будь капризной истеричкой. Считайся с нами. Ведь не один живешь. Никому невмоготу без нормальной жратвы работать. С желудками измаялись все. О том вспомни. Хотя бы из мужичьего эгоизма, — уговаривал Ованес Леху.
Тот брыкался, психовал, кричал.
— Из-за тебя вся бригада мучается. Завшивеем скоро. Зарастем в грязи.
— Да что уламываем? Ведь не женить его собрались! Какого черта он выкручивается? — не выдержал Колька. И если бы не Петрович, побили бы мужики Леху за несговорчивость.
Ованес вовремя охладил спор, вставив свое:
— Коль дерьмо попадется, — выгоним. А если путевая баба, никому помехой не станет. И Лешка свыкнется, оттает.
Когда, вернувшись с деляны, Леха увидел Фелисаду, его затрясло, как в лихорадке. Он отказался есть приготовленный поварихой ужин и, матерясь, ушел с банкой тушенки. В палатку вернулся лишь глубокой ночью.
В тот вечер, когда Фелисада в палатке рассказала о себе, Леха лежал на раскладушке в полудреме.
И как только услышал голос поварихи, решил и головы не поднимать, и не подавать признаков жизни. Он повернулся ко всем спиной, выставив фигой костистый зад.
Он и впрямь уже засыпать начал. Но вдруг услышал вопрос, интересовавший всех:
— С чего чуть не влетела под машину? Почему так опаскудела, осточертела жизнь тебе?
Леха вытянул себя за уши из сна. Любопытство было и ему не чуждо. Авось скажет такое, за что с деляны мужики сами ее выпрут.
«Хотя эти лярвы хитрей любой змеюки. Какая сознается, что хуже ее — стервы — во всем свете нет? Разве по бухой расколется иная? По трезвой — все страдалицы, каждая — несчастна и обманута. Только развесь уши, такого наговорят, самого черта разжалобят! В слезах и соплях кого хочешь утопят», — думал Леха. И тут до его слуха поневоле начала доноситься история бабы.