— На всём белом свете нет места прекрасней, чем наша берлога, — улыбнулся Герон. — Мне это теперь хорошо известно.
— Вот и ты стал совсем взрослым, — неожиданно грустно сказал Роско. — А это значит, что и моя старость не за горами.
Беседуя с Фикусом, Герон не переставал краем глаза наблюдать за зданием почтового отделения и сыщиком, который тоже ожидал свой заказ.
Агент старался не пропустить ни одного слова из разговора журналиста с хозяином бара, а из его правого уха протянулся тонкий проводок телесного цвета, уходивший под ворот рубашки. Сыщик иногда прикрывал ладонью нижнюю часть своего лица и что-то тихо шептал.
Музыка, игравшая в баре и оглушительный бас Роско, казалось, должны были заглушить собою все остальные звуки. Но слух Герона приобрёл изумительную способность избирательности. Он словно фильтр пропускал сквозь себя всю эту какофонию, выделяя и усиливая лишь те звуки, на которые журналист обращал особое внимание.
— Он разговаривает с хозяином бара, — услышал Герон шёпот агента.
— Иногда смотрит в окно, — продолжил сыщик после небольшой паузы, — но я бы не сказал, что он пристально наблюдает за улицей…. Судя по его заказу, останется здесь ещё, как минимум, полчаса…. Журналист достал из пакета две глиняные бутылки и передал их хозяину бара…. Они называют это блеккой…. Я тоже впервые слышу. Наверное, это какой-то напиток.
Официантка принесла на подносе заказ Герона и стала расставлять на столе тарелки.
— Не буду тебе мешать, — сказал Роско, вставая со стула. — И всё же, поговори с отцом насчёт этого рецепта. Может он хоть тебя послушает.
— Он выслушает, — согласился с ним Герон, — но сделает всё равно по-своему.
— Ох, и до чего же он упрям, — вздохнул Роско и покачал головой. — Передай ему от меня большой привет.
— Обязательно передам, — пообещал Герон и поставил перед собой тарелку с кальмарами.
Яфру молчал, но журналист почувствовал, что тот по достоинству оценил его благородный жест.
Странное дело, но Герону, никогда не любившему кальмаров, это блюдо показалось не таким уж и плохим. Оно приобрело новый, ещё неизвестный для него вкус и оригинальность.
«Очень даже вкусно», — подумал он, доедая кальмаров.
«Вот видишь, — довольным тоном сказал Яфру, — а ты сопротивлялся. Не хватает лишь маленькой рюмочки блекки. Зачем ты отдал Фикусу всю блекку?»
«О чём ты говоришь? — засмеялся Герон. — Не мог же я отлить из бутылки, а остатки отдать Роско. Да и бутылки-то были залиты сургучом».
«Вот и я о том же, — загадочно сказал Яфру. — Сдаётся мне, что твой отец знает обо мне больше, чем мы с тобой думаем. Зачем он залил сургучом горлышки бутылок?»
«Ты всегда такой подозрительный?»
«Любой поступок имеет под собой какую-то основу, — нравоучительно произнёс Яфру. — Бессмысленные действия совершают только невменяемые люди. И то лишь с точки зрения нормального человека».
«Не хочешь ли ты сказать, что мой отец для того и залил сургучом блекку, чтобы мы с тобой по дороге, не дай бог, не выпили бы полбутылки?» — насмешливо спросил его Герон.
«Мелко копаешь, — усмехнулся Яфру. — Ситуация с твоим сознанием вышла из-под контроля Илмара. Он чувствует, что в здесь замешан кто-то третий, и это вовсе не Нарфей. Ты перестал быть для отца простым и понятным. А это, согласись, может насторожить любого человека, и тем более твоего отца».
«Ну, так давай расскажем ему о тебе», — предложил Герон.
«Ты, конечно, можешь так поступить, — согласился бог яфридов, — потому, что не обещал Нарфею молчать. Но я этого сделать не могу. Твой отец никогда не увидит и не услышит меня. Выслушав твоё признание и не получив подтверждения, он, не дай бог, — Яфру явно передразнивал Герона, — возьмётся изгонять из тебя беса».
«Что это такое?» — поинтересовался журналист.
«Весьма болезненная операция, — сказал Яфру. — У Нарфея есть заклинание, с помощью которого и совершают этот обряд. Сила его действия зависит от энергетического потенциала заклинателя. Нарфею под силу изгнать из сознания кого угодно, даже меня. Твой отец по сравнению с ним всего лишь слабый человек и, казалось бы, для меня он должен быть совсем не опасен. Но положение осложняется тем, что мы с тобою становимся одним целым и я теперь уже не смогу полностью заслониться от его заклинания. Закрыть тебя своим щитом во время обряда я тоже не могу, потому что твоё сознание не выдержит такого напряжения. Возникает парадоксальная ситуация — чем сильнее мы будем защищаться, тем быстрее мы будем себя убивать».