Трубку вынули, и Приятель наконец закашлялся по-настоящему. Когда доктор ушел, он свернулся на боку, и Сара с Лидией попытались устроить его поудобнее. Лидии пришлось выйти, чтобы проведать своего пациента, а Сара снова взяла Приятеля за руку. Она наклонилась к нему, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Это гораздо, гораздо больнее для вас, чем вы показываете, — сказала она. — Я это вижу по вашему пульсу. Я хочу, чтобы вы знали: я должна за вами приглядывать, и, если вы начнете плохо дышать, мы вставим трубку обратно.
Приятель прошептал:
— Мне нужна… возможность… говорить. — Потом таинственно добавил: — Я пытаюсь… вызвать кое-кого. Он… не отвечает. Пытаюсь… со вчерашнего дня. Думаю, он лучше услышит… если я произнесу… его имя вслух. — Он поднял глаза на нее. — Оставьте меня… одного?
Вся эта речь немного взволновала Сару, так как показалась ей бессмысленной. Как он мог кого-то вызывать, если был в коме? И если у него не было телефона? Сара бросила взгляд на его куртку, которая лежала на столе в углу палаты вместе с сумкой. Она уже нашла в ней маленький предоплаченный телефон и позвонила по единственному номеру, который был сохранен в памяти, но по нему никто не ответил. Угол телефона и сейчас виднелся, торча из сумки. Телефон был далеко — Приятель явно не мог дотянуться до него и кому-то позвонить.
Может, у него снова был жар? Он бредил? Она пощупала его лоб, но лоб был прохладным.
— Оставьте меня одного? Только на несколько минут? — попросил он.
Сара покачала головой.
— Боюсь, я не могу оставить вас одного.
— Десять минут? — умолял Приятель. — Пожалуйста. — Он указал на мониторы, как бы говоря: «У вас же все равно подключены ко мне все эти датчики, зачем вам сидеть со мной рядом?»
Она пристально посмотрела на него, сложив руки. Его взгляд был чистым и сосредоточенным. Она снова пощупала его лоб.
— Десять минут, — согласилась она наконец. — Обещаете, что не наделаете никаких глупостей?
Он кивнул. Она задернула шторки вокруг его реанимационного отсека и оставила его в покое, поспешив на сестринский пост, где могла удаленно следить за показателями его мониторов.
Пока она сидела на посту, ей показалось, что она услышала звук хлопков по воздуху. Шторка отсека Приятеля слегка покачнулась. Сара проверила показания мониторов, но все было хорошо.
Несколько минут спустя, к своему удивлению, она услышала тихие переговоры в шестом отсеке. Пациент что, разговаривал сам с собой? Сара задумалась, заволновалась, решила: «К черту десять минут», и отодвинула шторку, чтобы заглянуть в отсек. К ее изумлению, у койки Приятеля стоял человек. Как он сюда попал?
— Простите! — сказала она. — Кто вы такой? Сюда разрешается входить только близким родственникам. И сейчас даже не часы посещения. Вы должны уйти.
Приятель, по-прежнему свернувшийся на боку, бросил на нее явно раздраженный взгляд. Он хрипло прошептал:
— Прошло… не десять минут. — Переведя взгляд на посетителя, он сказал, как будто Сары рядом не было: — Ты им обязан. Ты обязан мне.
Последовала напряженная пауза, и до Сары дошло, что она вмешалась в конец какого-то натянутого личного разговора. «Что бы это ни было, он именно для этого хотел вынуть трубку, — поняла она. — Поэтому ему нужна была возможность разговаривать».
— Пожалуйста, — попросил Приятель.
Последовала более длинная пауза. Посетитель стоял, сложа руки, и смотрел поверх койки Приятеля в окно. Единственным звуком было ровное пищание сердечного монитора. Прошли шесть размеренных сигналов.
Они оба, казалось, совершенно забыли, что рядом стояла Сара. Она знала, что посетителя надо вывести, но сердечный ритм Приятеля был в норме. И кроме того, она была заинтригована.
Прошло еще шесть сигналов монитора. Приятель смотрел на посетителя не моргая. Посетитель сказал медленно:
— Я не могу тебя вылечить.
Сара как раз смотрела на лицо Приятеля, когда посетитель произнес эти слова. Она подумала про себя: «Я никогда раньше не видела, как у человека разбивается сердце».
Посетитель добавил:
— Я имею в виду, не до конца. Я… я слишком слаб. И если поработаю над тобой хоть немного, то не смогу сделать ничего больше. Не смогу забрать тебя туда, не смогу пойти с тобой.
В глаза Приятеля вернулась искра надежды. Он прошептал:
— Сделай, что сможешь.
Посетитель кивнул. Приятель перевел взгляд на Сару и сказал:
— Мне нужно еще десять минут.
Она в растерянности кивнула и вернулась на сестринский пост, где села и уставилась на сердечный монитор, гадая, что могли значить слова «Я не могу тебя вылечить». «Наверное, какой-то духовный целитель», — решила она. Что ж, это личное дело каждого — за годы работы она поняла, что пациентам надо давать шанс на надежду, в чем бы они ее ни искали. И что бы это ни было, для Приятеля это явно было важно. Так что она решила дать им все десять минут.
В конце концов она вспомнила, что надо проведать второго пациента в пятом отсеке и нехотя пошла к нему. Но, находясь в пятом отсеке, она вдруг услышала характерный вой сердечного монитора, свидетельствующий об остановке сердца. Она бросилась обратно в палату Приятеля и обнаружила, что койка пуста. Весь отсек был пуст. Приятель снял с себя датчики ЭКГ, датчик уровня кислорода, выдернул капельницу и катетер (это, должно быть, было больно). Куртки и сумки тоже не было.
В блокноте, прислоненном к подушке, он оставил еще одну записку: «Спасибо».
========== Глава 14. Человек в пальто ==========
Дин знал, конечно, что хлыст — это больно, но почему-то забыл, насколько больно. Каждый удар, обрушивавшийся ему на спину или на грудь, был как язык раскаленного огня, обжигающая полоса боли, врезавшаяся до позвоночника. Не кричать было невозможно. Ощущение было такое, будто с него сдирали кожу заживо. Он начал бояться, что порка его убьет; потом, чуть позже, стал бояться, что она его не добьет.
Никки начал в неконтролируемом гневе, но через несколько минут дикой бездумной атаки остановился, вытер лоб, вздохнул и отошел к столу, волоча за собой хлыст по полу. Его шаги гулко отдавались во внезапно повисшей тишине. Дин обнаружил, что тихо стонет при каждом вздохе, и услышал, как Сэм беспрестанно бормочет: «Дин? Дин? Дин? Дин?» как заевшая игрушка. Дин попытался ему ответить, но не смог набрать достаточно воздуха, чтобы заговорить.
Ники положил хлыст на стол, наклонился и вытащил из-под стола сумку, которую Дин не замечал ранее. Из этой сумки появился гораздо более длинный хлыст.
— Это мой особый хлыст, — сказал Никии, проводя по нему рукой. На его лице появилась улыбка. С новым хлыстом в руке он перешагнул почти рассеянно через дымящийся труп Харлоу, подошел к Сэму и поднял рукоять хлыста к лицу Сэма. Сэм вяло моргнул, глядя на хлыст, и прекратил бормотать имя Дина.
— Видишь? — спросил Никки, показывая хлыст Сэму. — Длинный, добротный. Видишь три конца? И посмотри на лезвия по бокам. О, и на узлы! Посмотри на качество плетения! И на украшение на рукояти — красиво, да?
Потом Никки подошел к Дину и показал хлыст ему. Дину было тяжело сосредоточить на нем взгляд из-за крови, которая капала ему в глаза из ран на лице, но Никки был терпелив. Он подержал хлыст перед глазами Дина несколько долгих минут, слегка перемещаясь, чтобы хлыст был хорошо виден в свете свечи и Дин мог его рассмотреть.
Никки улыбнулся, глядя на лицо Дина.
— Эй, Харлоу, — позвал он через плечо. — А ты был прав. Иметь разбирающуюся аудиторию и правда приятно.
Он несколько раз опробовал хлыст в воздухе. Хлыст издал свистящий звук «щух».
Никки повернулся к Сэму и принялся за работу.
Щух… щух… щух…
Сэм вскрикнул только однажды.
В глазах у Дина теперь было столько крови, что ему почти не было видно происходившего, и внутренне он был благодарен за эту малую милость.