Верх картины проявился. Ангел, парящий в вихре ветра. Грязь осыпалась с крыльев, и крылья ангела оказались прекрасны — теперь Дин это увидел, — каждое перо было ровное и блестящее. Ангела окружало огромное облако серебряных искр. В одной руке ангел держал серебряный меч, из другой извергал на землю гигантский луч серебристого света. Грязь наконец сошла и с лица: это был Приятель — конечно, это был Приятель, Дин уже это знал.
Но он никогда не узнавал до конца картину, а теперь вдруг узнал. «Это та иллюстрация, которую показывал мне Сэм — о боже… о боже…»
Грязь внизу картины сошла. Низ картины немного отличался от иллюстрации Сэма. Под ангелом была не толпа кричавших в ужасе людей — вовсе нет. Не было и города в огне. Вместо этого под ангелом стояли двое мужчин. Двое мужчин и черная машина. И ангел вовсе не карал их, нет — по углу наклона его меча и по тому, как он смотрел вниз, было ясно, что он их защищал.
«На иллюстрации был изображен… на иллюстрации, что показывал мне Сэм, был изображен…»
Оставшаяся чернота внизу рамы осыпалась, и Дин смотрел, открыв рот, как проявился последний элемент: серебристый заголовок, протянувшийся по низу рамы. На нем было одно слово:
КАСТИЭЛЬ
— Кастиэль, — произнес Дин вслух, потрясенный. Это была последняя деталь, но эта последняя деталь даже в голову ему не приходила до сего момента. — Ты Кастиэль. Ты Кастиэль.
Потом он сказал, вдруг из ниоткуда вспомнив уменьшительное имя:
— Кас?
Это была последняя капля. Весь дом страшно затрясся, мебель дрогнула, картины начали раскачиваться на стенах. Дин потерял равновесие и упал на колени. Землетрясение было уровня мистера Магмы. Жалюзи на окнах взлетели, шторы разметало, стекло посыпалось на пол, и внутрь пробилось солнце — это солнце светило снаружи! Это был вовсе не лунный свет, ночи здесь никогда не было, здесь всегда было солнце! И когда затемненные окна наконец разбились, солнечный свет прорвался внутрь, ослепительно яркий. Яркий, палящий, мощный солнечный свет, осветивший весь дом. Вся комната стала почти белой, и Дину на мгновение пришлось заслонить глаза. Затем он заметил уголком глаза движение, осмотрелся и охнул. Каждая покрытая тканью вещь, каждая маленькая безделушка, мимо которых он проходил уже месяцы, начала светиться. И все они словно… раскрывались. Разворачивались, растягивались, как маленькие поделки-оригами, во что-то гораздо большее. Все они, казалось, поднялись в воздух и начали лететь по направлению к нему одна за другой, каждая — проникая в его разум яркой, живой сценой.
Одна показала ему Приятеля — нет, Кастиэля, — привязанного к стулу, заколотого — господи, мертвого; в следующей Кастиэль сидел на кровати Сэма, вытягивая какую-то жуткую ползучую красную штуковину у Сэма из головы; в третьей Кастиэль стоял в поле и бросал в Михаила священный огонь. И так далее, и тому подобное — каждый предмет в комнате раскрывался в живую сцену, влетавшую прямо в сознание Дина: Кастиэль, отбрасывающий Дина к стене, кричащий в гневе: «Я отдал тебе все! И этим ты отплатил мне?»; Кас, стоящий над Дином со скрижалями, говорящий: «Прости, Дин»; Кас, смотрящий на Дина простодушным взглядом, когда Дин велел ему уйти.
Кас, Кас, Кас. Снова, и снова, и снова.
Это все продолжалось и продолжалось, сцены наводнили его сознание — теперь они летели со всего дома, и Дину ничего не оставалось, кроме как сжаться, стоя на коленях, дрожа и задыхаясь.
Весь дом был полон воспоминаний, все это время. Именно ими дом и был. Он всегда состоял из них.
Воспоминания захлестнули Дина, их было невыносимо много — он не справлялся, он плакал, он не мог дышать. Они неслись на него, внутрь него, заполняя зияющие пустоты в его сознании. Идеально помещаясь на свои старые места. В конце концов Дин просто склонил голову, поддавшись потоку воспоминаний.
Последнее воспоминание было темным, печальным, полным сожаления. Оно вылетело из сундука и даже на время попыталось спрятаться в углу. Но наконец, когда дом опустел, подкралось и оно, развернувшись неуверенно, как хромая птичка. Это было воспоминание о том, что произошло шесть месяцев назад.
Оно было последним. Пустой дом растворился вокруг Дина и исчез в солнечном свете.
Кастиэль.
Мой ангел.
Мой друг.
Кастиэль.
Дин вспомнил все.
========== Глава 20. Минойская маска ==========
Дин вспомнил…
… шесть месяцев назад.
***
— Знаешь, Сэм, по-моему, мы серьезно недооценивали важность твоих исследований, — сказал Дин, пока они медленно ехали вдоль Майами-Бич. — Замечательно, что ты нашел дело в Майами в середине марта. Отличная работа! В самом деле… не могу поверить, что мы раньше не задумывались, как много в Майами призраков и демонов в это время года. — Он замедлился, чтобы пропустить несколько девушек в бикини, прогуливающихся к пляжу. — В это время года всегда нужно приезжать сюда. Чтобы… ну… защищать людей.
— Защищать определенную категорию людей, хочешь сказать? — улыбнулся Сэм.
— Определенную категорию студенческого возраста, именно, — ответил Дин размеренно.
— Ту, что носит бикини во время весенних каникул?
— Но ведь по ним видно, что им нужна защита. Разве нет? Они выглядят такими… незащищенными! — Импала замедлилась до почти ползучего темпа, пропуская еще одну группу идущих на пляж. — Давай забронируем мотель на следующий год прямо сейчас. Я уже предвижу тут ежегодные вспышки активности демонов.
Сэм рассмеялся. Дин украдкой взглянул на него: брат, улыбаясь, смотрел в открытое окно. Локтем он оперся на дверь машины, в лицо ему светило солнце, и в салон дул легкий ветерок.
«Хорошо слышать его смех», — подумал Дин.
Это была одна из их первых совместных поездок с момента кошмарного фиаско с Гадриилом. И Сэм наконец стал выглядеть получше. Он снова набрал вес, и вид у него был уже не такой жутко бледный и измученный.
Дин почти расслабился. Сэм теперь был вне опасности. И, казалось, отношения у них наконец начали налаживаться.
В каком-то смысле, во всяком случае.
Это был… тяжелый год, можно так сказать. Дин знал, что они преодолели его буквально чудом. Думая об этом теперь, он понимал, что, если бы Кас не умудрился каким-то образом вернуть себе благодать, Сэм, наверное, не выжил бы вовсе. Это ведь Кас сообразил, что делать и куда обратиться за помощью (когда Дин наконец сказал ему, что происходит). И это Кас вылечил Сэма после. Изгнать Гадриила было половиной дела — но ведь Сэм бы умер вскоре после, если бы Кас неделями не оставался с ним рядом, леча его.
И Дина Кас попытался утешить после потери Кевина.
Но с тех пор Кас появлялся как-то редко. Вообще говоря… он снова исчез. Прямо в тот же день, когда Сэм окончательно поправился. Тем утром Кас сказал Дину: «Так… теперь, когда Сэм в добром здравии… я вам больше не нужен?» Дин ответил: «Нет. Наверное, пора тебе снова исчезнуть, а?»
Дин, конечно, сказал это в шутку, и Кас не мог не знать, что это шутка, (не мог же?), но к концу дня его уже не было. Он не попрощался — просто тихонько исчез.
Но так он делал всегда. Когда Кас становился больше не нужен, он всегда исчезал. И никогда не прощался. Дин всегда полагал, что у него были более важные дела. Важные ангельские дела, так ведь? Касу, наверное, не терпелось уйти. Может быть, ему было скучно ошиваться с Сэмом и Дином. Или, может быть…
Если задуматься, немного странно было то, что Кас не взял с собой свой телефон. Он оставил его на столе в библиотеке, и, чем больше Дин об этом думал, тем больше уверялся, что Кас оставил телефон намеренно. Ииии… в общем, теперь Дину невольно вспомнилась незначащая шутка, которую он отпустил незадолго перед уходом Каса, — о том, как Кас слишком часто звонил. Просто глупая шутка. Это очевидно была шутка, ведь так? Это была шутка, потому что Кас не звонил почти никогда! Даже Кас не мог не понять, что это шутка! Правда же?
Конечно, о таких вещах они никогда не говорили. В этом заключалось одно из достоинств Каса: с Касом никогда не приходилось «говорить об этом». В отличие от некоторых надоедливых братьев, которым каждую неделю непременно нужно было устраивать слезливые выяснения отношений в лунном свете у Импалы, Кас никогда не заводил неудобных разговоров о том, что уже проехали. Что бы неловкого между ними ни произошло, Кас просто забывал об этом. Он прощал все моментально, он все забывал, никогда больше об этом не упоминал и не вынуждал Дина обсуждать.