- Гаврюха, заставу у Зубровки хорошо помнишь?
- Конечно.
- Пошли туда утром гонца, пусть передаст ребятам: найти хорошее местечко для лагеря. Нашим четырем полкам. Чтоб с реки не видно, но от берега недалеко. Скрытое и удобное. Понял?
- Понял.
- И чтоб немедленно обустраивали. Главное - корм коням. Завтра, пожалуй, уже первый полк с Константином подойдет.
- Ясно. Что еще?
- Можайцев поторопить. Пошли еще гонцов.
- Стоит ли, князь? Рано еще. Это тебе не мы. Можайцы. Почему ты их ввязал, не понимаю.
- Чего ж тут понимать. Они меня уж с месяц с проверкой ждут. Небось, с коней не слезают который день. И запасы все под завязку.
- А-а-а!.. А я-то думаю!..
- Вот тебе и "А-а-а". Они могут сегодня уже выступить. Если грамоту из Москвы получат. Так что ты пошли еще человечка, не жадничай.
- Дак ради Бога!
- И еще. Что это за полчаса?
- Какие полчаса?!
- Гонец, говоришь, полчаса как приехал, а я не знаю. Что это? Тебе ли говорить?!
- Виноват, князь! Видать, от мирной жизни распустился. Впредь ни-ни!
* * *
Можайцев Бобер угадал точно. А проворство их даже недооценил. Они и не подумали артачиться и ждать какого-то там подтверждения Бобровых полномочий из Москвы, а выступили сразу, по знаку Бобровых гонцов. Дело в том, что артачиться было просто некому. Можайский наместник Антип Петрович с двумя основными воеводами и дружиной ушел к Бежецкому Верху на помощь Великому князю, надеясь таким способом и преданность показать, и поживиться отнятым у тверичей добришком. А вместо себя оставил (или, скорее, подставил, ожидая нахлобучки от Бобра за беспорядок в организации полков ) Никифора Василича, человека старого ( 59 лет), уже отошедшего от дел, нерешительного и, насколько это может быть применительно к воеводе, робкого. Он и в Серпухов-то кинулся вспотычку от робости. Боялся прогневить Бобра промедлением. Четырех полков, правда, не набрал, на четвертый не набиралось не только коней, но и людей сильно не хватало. Оттого и Антип сбежал на север. Никифор выбрал из двух зол меньшее и сразу, то есть в день получения известия (30-го), выступил в Серпухов. Полков было только три, зато снаряженные полностью, даже с запасом. Вечером четвертого дня (3-го декабря) можайское войско встало лагерем у стен серпуховского кремля на речке Серпейке. Изумленный Бобер радостно приветствовал почтенного воеводу, даже не стал спрашивать про четвертый полк, но Никифор отчитался по полной программе ("чтобы никаких недомолвок"), не скрывая ни расчетов своих, ни опасений.
- Что смог, Дмитрий Михалыч, что смог. Четвертого полка не будет, не надейся. Не набрали. А я стар уж воевать-то. Да еще с Олегом! Он, вон, татар бьет.
- Ничего, Никифор Василич! Я тебе советника шустрого дам, он тебе во всем помогать будет. Договорились?
- Дак, договорились, только ведь...
- Четвертый полк что ж... Бог с ним, а вот за скорость спасибо. Огромное спасибо!
- Дак... рад был постараться.
* * *
Ко времени прихода можайцев у Лопасни уже кое-что успело произойти. 1-го декабря утром четыре серпуховских полка (в каждом из них пешцев и конных было пополам) выступили из города и в конце дня появились перед Лопасней. Встреть их Олег на реке, то еще неизвестно, как бы обернулось. Но то ли разведка рязанская плохо сработала (а Бобровы аванпосты работали очень энергично и за последние три дня перехватили восьмерых аж рязанских лазутчиков), то ли Олег посчитал невыгодным на ночь глядя покидать крепость, потому рязанцы остались в стенах.
Никто не помешал серпуховцам обложить город именно так, как решил Бобер, и это уже сузило возможность маневра рязанцам. Дело в том, что Лопаснинская крепость (скорее острог, чем кремль) имела вид правильного треугольника, одна из сторон которого (самая длинная, около 350-ти метров, с воротами посередине) смотрела на Оку, вторая (покороче, метров 320, тоже с воротами) была обращена на юго-восток, в сторону Рязани, а третья, самая короткая (280 м), глухая, смотрела на юго-запад, к ней довольно близко подступал лес.
Серпуховцы встали подковой напротив воротных стен и перерезали сообщение гарнизона с Рязанью. У ворот Бобер расположил корноуховых арбалетчиков так, чтобы они могли держать выезды под перекрестным огнем.
Наутро Олег, увидев, что полной блокады нет, подивился такой беспечности москвичей и отправил гонцов в Рязань ( их спустили с "глухой" стены, и они благополучно скрылись в лесу) с приказом: те пять полков, которые готовились на случай большой войны с Москвой, привести в полную готовность и ждать сигнала, когда выступать и куда. После этого решил "пощупать купцов", так он выразился.
Готовя вылазку (а там, может, и на что-нибудь большее потянет), рязанский князь разделил войско на две части, каждую на свои ворота, впереди для стремительности удара поставил по три сотни конных и приказал ворота открывать. Наблюдать он поднялся в надвратную башню, смотревшую на Оку. Задумка его была проста. Когда конница вырвется наружу и ударит, у осаждающих возникнет суматоха. Пока они разберутся и успокоятся (а может, и не разберутся, а сразу - врассыпную), пешцы спокойно выйдут и солидно подкрепят конницу. Когда же москвичи побегут, оставшаяся нетронутой конница довершит дело. На том, собственно, и должно было закончиться завоевание Лопасни, потому что дальше Москве ничего не оставалось, как затянуть дипломатическую канитель, которую Олег без опаски мог свалить на плечи хитроумного Епифана Кареева и длить ее до бесконечности.
Рязанские всадники со страшным ревом вывалились из ворот и... Олег сперва не понял, а потом какое-то время не мог поверить. Как будто кто веревку поперек дороги натянул. Кони стали валиться дружно и, если так можно сказать, "аккуратно", как трава под косой опытного косаря, далеко не доехав до ощетинившихся копьями рядов московских пешцев.
Олег опомнился, когда уже вторая волна всадников опрокинулась, раненые кони стали биться и калечить уцелевших всадников, те же, кому повезло выбраться из этой жуткой давки, попали под копыта следующей наезжавшей шеренги. Опытные воеводы, не дожидаясь князя, закричали отход. Опытные всадники четко эту команду выполнили. Но когда повернули и бросились назад, то затолклись в воротах (без такой заминки не обойдется самое вышколенное войско), а москвичи, ни секунды не мешкая, будто только этого и ждали, придвинулись ближе (на реке арбалетчиками командовал сам Корноух и не упустил момента) и начали бить уже не коней, а всадников. Десятка три их осталось лежать у ворот, еще с полсотни валялось (кто стонал, а кто уже молчал) среди покалеченных коней, еще десятка три остановились беспомощно перед подбегавшими московскими пешцами, подняв кто одну руку, а кто и обе, показывая, что сдаются. Ни бежать, ни биться смысла не было - как только всадники втянулись в крепость, ворота захлопнулись.
Олег скрежетал зубами от бессилия. Помочь было совершенно нечем. Он даже лучников на стены и в башни посадить не удосужился, все войско стояло внизу в ожидании атаки.
У вторых ворот получилось то же самое. Потерь, правда, оказалось поменьше - Федор быстро распорядился, да и москвичи действовали не так решительно.
И моментально всплыл перед Олегом тяжкий вопрос: как теперь быть? Атаковать? Но из стен без серьезных потерь (теперь это уже никому объяснять не надо) не выйдешь. Разве что пешцев вперед пустить, щитами прикрыться. Но москвичей много, и так просто они не побегут (это теперь тоже ясно), стало быть, чтобы одолеть, надо выводить все войско. И оставлять город пустым! А что если они в тот лесочек напротив "глухой" стены полк посадили? Как мой Федор. Эге! Да они ж потому и окружать меня полностью не стали! Где же, кстати, теперь мои гонцы? А им в город очень легко войти будет, у них тут, небось, среди жителей каждый второй - свой. И что тогда? Наголову их не разобьешь, отскочат по реке. А у меня, чтобы преследовать, коней - кот наплакал. Да еще сегодня... Уйй... твою мать!! И без города останусь, и в поле - кого ловить? Нет, из стен выходить нельзя. Посижу-ка я тут с недельку, погляжу. Судя по их настрою, они, может, и на штурм решатся. Вот это было б самое лучшее. Отбить штурм и, не дав опомниться, выскочить у них на плечах и разогнать всю эту шарашку к чертовой матери.