Ужинали весело, с добрым ковшом меда и бесшабашным враньем про охоту. И так же весело укладывались спать, когда настроение Микуле снова испортили примчавшие от войска гонцы. Первое, не совсем приятное, было то, что полковники его не пошли на ночь глядя на новую позицию, остались ночевать на Осетрике. Второе, уже скверное, что Олег пришел в Глебов. А третье, самое отвратительное, - Бобер потерялся.
* * *
Олег, узнав, что противник всего в 15-то верстах, уселся ужинать с воеводами в отличном настроении. Дом, который отыскали ему для ночлега, был, на вид, как будто и вовсе не тронут москвичами. На стол подавала хозяйка, худая, востроносая женщина с еле уловимой косиной в темных глазах. Сарафан висел на ней как на колу и только на груди оттопыривался неимоверно, неестественно далеко и невольно останавливал на себе взгляды всех мужчин.
Будь Олег и в менее подходящем настроении, такую бы мимо себя вряд ли пропустил (бабник он был - дай боже!). Сейчас же...
Он поманил пальцем командира своих отроков Тимофея, поверенного во всех интимных делах. Тот склонился к нему с вопросительной улыбкой.
- Тимоха, глянь, какие у хозяйки титьки.
- Мужа, что ль, отыскать? - Тимоха продолжал понимающе улыбаться.
- Да. Угощать, поить, чтоб через два часа бревном валялся.
- Дыть... - Тимоха хотел что-то сказать, но прикусил язык. - ...Добро, князь! - и исчез.
Князь обратился к воеводам:
- Ну, отцы-воеводы, завтра, надо полагать, будем в деле. Готовы?
Михаил равнодушно пожал плечами, Федор откликнулся:
- Мы-то готовы, а вот они... Они не сбегут?
- Теперь, думаю, уже нет. Куда ж от такой-то позиции? Они, поди, и остановились-то так близко, чтобы хорошо закрепиться. Ну а уйдут - тем лучше. Догоним, да в хвост! Как Тогая. Только они - не Тогай. Разбегутся как куры, и лови их по полю. Скажите своим, чтоб арканов побольше запасли.
Дальше разговаривали недолго. Все было ясно, а князь, как заметили воеводы, спешил отдохнуть.
* * *
Тимоха меж тем осуществлял испытанный и многократно опробованный маневр. Он взял из саней князя роскошную медвежью шкуру и отправился к хозяйке. Та уложила детей (вероятно, уже давно) и возилась у своей кровати, тоже намереваясь укладываться. Главная для Тимохи корысть тут была в том, что мужа при хозяйке не было. То ли его не было вовсе, что казалось сомнительным по чувствовавшемуся в доме достатку, то ли отъехал куда-то, то ли сбежал от москвичей, - в это Тимоха не вникал. Важно, что сейчас, вот тут, его не было, и время, которое князь отвел ему для мужа, он вознамерился (и это тоже раньше бывало) потратить на жену. Войдя, он шепотом окликнул:
- Хозяйка!
- Чего тебе? - она оглянулась и две-три секунды оценивающе осматривала его (с головы до ног, даже как будто с прищуром!), потом, не дожидаясь ответа, отвернулась.
- Тут это... Князь хотел зайти, расспросить кое о чем... Я тут шкуру тебе принес. Жалует.
- Чего?!! - в возгласе было столько презрения, что Тимохе, впервые, пожалуй, стало неловко, да просто стыдно. Но куда деваться?..
- Он это... попозже зайдет... По делу. Насчет москвичей там чегой-то...
- Шкура-то для этого зачем?
- Нну... может, за беспокойство отплатить... или что... я не знаю...
- Понятно, - она, не оглядываясь, продолжала возиться над постелью, и Тимоха решился. Бросив шкуру на пол к чертовой матери, он подскочил к ней, обхватил сзади, вцепившись в груди, и с силой притянул к себе. Груди оказались действительно чудовищной величины и крепости. Никогда больше за весь свой недолгий век не встретил он ничего похожего, потому и запомнил их на всю жизнь. У него мгновенно пересохло во рту, помутилось в голове, а мужское достоинство рванулось наружу, разрывая порты.
Однако быстро, почти сразу, Тимоха про груди забыл. Хозяйка, когда он схватил ее, сильно вздрогнула, И замерла. Ни звука, ни вздоха! Замерла! Он, облапив ее, ожидал всего: что вырываться начнет, драться, царапаться и кусаться, даже кричать (хотя кричать - вряд ли, дети спали). А она вдруг прижалась к нему всей спиной, далеко выставив свой маленький и острый, как шило, зад и часто крупно задрожала. Дрожь эту прежде и сильнее всего воспринял его гордый и сильный, храбро рвущийся в бой мужской отросток. Не размышляя, он тут же изверг из себя все, что накопил за время похода, замочил и испачкал тимохины порты до самых колен и обмяк, вполне, вероятно, удовлетворенный.
"Ну е-мое!" - Тимоха замычал и обвис на хозяйкиной спине, забыв и про груди, и про все, в панике и стыде заметавшись мыслями от изумления - как же это он так жестоко опростоволосился, к полной растерянности - как же теперь дальше-то быть?!
Хозяйка все прочувствовала и поняла. Резко крутнувшись в ослабевших Тимохиных обьятьях, она легко, как котенка, отшвырнула его к самому порогу (он к тому же чуть не грохнулся, зацепившись за проклятую шкуру) и прошипела:
- Ссопляк! Вон пошел! Если князь твой такой же, пусть лучше не суется!
* * *
Тимоха выполз на улицу как побитая собачонка. Мокрые штаны на морозе сразу отвратительно заявили о себе. И переодеваться идти - странным покажется. Да и вообще! Князя бы предупредить... Да как?! Зачем?! Поймет сразу и голову снесет вгорячах. А если она сама князю капнет?!!
Колючий ужас шевельнулся у Тимохи в животе. Почему он раньше о таком никогда не задумался? Потому что побеждал всегда. И тут - вот тебе! Да-а... Так неуютно и позорно Тимоха никогда себя не чувствовал.
"Что ж делать-то?" Единственное конструктивное, до чего он додумался, это хватить ковш меду. И через пять минут мир перестал выглядеть мрачным, а сам мыслитель столь уж жалким. И к штанам малость притерпелся. "Бывает!" бодрясь, сказал себе Тимоха и пошел докладывать князю.
* * *
Утром, в конце собачьей стражи, когда следовало уже начинать будить поваров, охранник у княжьего дома увидел такое, от чего его хватил столбняк. Из пристройки, где ночевала семья хозяев, вывалился совершенно голый босой мужик с кучей рухляди под мышкой. От него валил пар, как из предбанника. Зевнув во всю пасть с собачьим прискуливанием, он неожиданно рухнул в сугроб, как его подрезали, и замер.
"Кондрашка!" - подумал стражник, но ни двинуться не смог, ни крикнуть, ни даже затворить широко раскрывшийся рот.
В неподвижности мужик оставался недолго, а заворочавшись, стал подвывать, как побитый пес, завалился на бок, потом на спину, опять на брюхо, встал на четвереньки и начал хватать снег ртом, потом умываться, потом, прямо на коленях стоя, долго-долго мочился, все время тихо поскуливая.
"Господи! Да что ж это с ним? Рехнулся!" - все недоумевал стражник. Когда же мужик, натерев морду снегом, схватил свою рухлядь и напялил на себя, стражник совсем ополоумел. Рухлядь оказалась знакомой собольей шубой, а мужик, значит... Князь! - вслух выдохнул стражник, но того уже след простыл.
* * *
Рано разбуженное рязанское войско привычно и споро готовилось выступать, а князь, сегодня почему-то в одиночестве, завтракал у себя в светелке. Тимоха заскочил к нему за указаниями:
- Князь! Каких мне... - и поперхнулся, и раскрыл рот.
- Чего ты? - недоуменно поднял голову Олег.
- Да ты здоров ли, князь, - пришибленно прошептал Тимоха, - лица на тебе нет. - Он понял, что пришлось перенести за эту ночь князю, и не на шутку за него испугался.
- Что, страшно? - князь гоготнул (Тимоха только мотнул головой). - Да, брат, помочалили меня нынче. Под конец уж думал - живым не уйду! А сбежать - стыдно! Ну и бабенка! Она ведьма, точно ведьма. Хорошо, хоть до смерти не затрахала. Шкуру ей оставь - заслужила.
- Еще чего! Каждой шкуру оставлять - медведей в лесу не хватит. Тимоха оправился от вчерашнего и вскипел на хозяйку, так взявшую за живое князя и так жестоко обошедшуюся с ним, Тимохой.
- Не каждой! - прикрикнул князь. - Оставь!