— Куда?
— A въ К. кажутъ.
— И прислала вамъ письмо.
— A и тотъ же Петрушка ея лядащій, какъ уѣзжали они, такой приказъ Марку кучеру далъ, чтобъ какъ я встану утромъ, — будить меня ни за-что не казалъ, шельма! — какъ встану, казалъ, чтобъ мнѣ письмо то и дали…
— Что же она вамъ пишетъ?
— A хоть убейте не скажу (не знаю), Софья Михайловна. Не понялъ я и не дочиталъ, потому тонко такъ, по-аглицкому пишетъ…. да и читать не хотѣлось, о!… Борисъ, обратился онъ ко мнѣ, протягивая письмо, которое все время мялъ въ комокъ своими вѣчно безпокойными руками, — глаза у тебя молодые, прочти, о!…
Я кое-какъ расправилъ листовъ и началъ читать: "Любезный дядюшка, писала Любовь Петровна, — я ненавижу объясненія и уѣзжаю отъ васъ ночью, таясь и избѣгая свѣта, какъ какой-нибудь злой преступникъ, единственно для того, чтобъ избѣгнуть ихъ. Но вы сами понимаете, вѣроятно, что я не могу долѣе оставаться въ вашемъ домѣ…".
— Бо сама не хотитъ, такъ и не можетъ, прервалъ меня Ѳома Богдановичъ, съ какою-то ребяческою тревогой, заглядывая въ лицо матушкѣ: не подумайте-молъ, что я въ состояніи выгнать ее изъ моего дома.
— И добре она сдѣлала, воскликнулъ Ѳома Богдановичъ, — похвалю я ее теперь за то, — что отъ сына отказалась она я мнѣ съ Ганною за сына его отдала. Не нужно ему такой матери, — правду она сказала!…
Старый Галагай откинулъ назадъ свою лысую голову, маленькіе глазки его запрыгали, и невзрачное, почти комическое лицо его освѣтилось внезапно невыразимымъ обаяніемъ сердечности и умиленія… Онъ протянулъ руку впередъ, какъ бы совершая обрядъ присяги.
— Клянусь же я предъ Христомъ Спасителемъ нашимъ, съ какою-то тихою торжественностью возгласилъ онъ, — клянусь за себя и за жену мою, что пріймаемъ мы Васю Лубянскаго за сына нашего роднаго и будемъ мы любить и хранить того сына…
— A и надолго-ли будетъ у насъ тотъ сынъ! прервала его Анна Васильевна горестнымъ восклицаніемъ и закрыла себѣ глаза рукой.
Ѳома Богдановичъ глянулъ на жену, дрогнулъ и, подбѣжавъ въ ней, охватилъ ее за шею:
— A не надолго, горячо цѣлуя ее, воскликнулъ онъ, — такъ будемъ мы плакать по немъ, какъ по томъ Павликѣ нашемъ покойномъ плакали мы!…
И онъ стремглавъ выбѣжалъ изъ комнаты.
XLI
Рѣшено было, что мы уѣдемъ тотчасъ же послѣ завтрака, — и время уже подходило въ нему, — но я напередъ объявилъ, что завтракать не приду. Я желалъ проститься съ Васей: я все надѣялся улучить минуту поговорить съ нимъ "по душѣ", въ послѣдній разъ; мнѣ жадно хотѣлось взглянуть ему въ лицо, убѣдить самого себя, что докторъ ошибается, что ничего нѣтъ страшнаго въ этихъ пятнахъ, которыя ему такъ не нравятся, что Анна Васильевна напрасно тревожится. "Богъ дастъ, все пройдетъ", представлялъ я себѣ,- "и мы опять будемъ съ нимъ; Ѳома Богдановичъ пришлетъ его учиться въ К.; онъ у насъ жить будетъ, а лѣтомъ въ Богдановскомъ, къТихихъ-Водахъ"…
Но онъ, не отрываясь, все сидѣлъ за ширмами у постели отца, а я боялся зайти туда: можетъ-быть, это будетъ не пріятно Васѣ. Я вспоминалъ сухость его пріема вчера и его недовольные глаза, — мнѣ такъ больно было бы, еслибъ это должно было повториться теперь. Я нѣсколько разъ на цыпочкахъ входилъ въ спальню Герасима Ивановича и выходилъ оттуда опять въ комнату Васи, незамѣченный имъ.
Тамъ у окна сидѣлъ командоръ и лѣниво слушалъ Кикина, что-то вполголоса повѣствовавшаго ему. Длинный маіоръ внушалъ мнѣ теперь какую-то зависть: онъ точно вытѣснилъ меня изъ этого покоя, который я такъ долго почиталъ своимъ, и какъ будто хотѣлъ, думалось мнѣ, замѣнить меня въ сердцѣ Васи. A между тѣмъ добрый человѣкъ, не переставая прислушиваться въ разсказамъ полупьянаго врача, слѣдилъ, какъ оказалось, внимательно за моими входами и выходами и угадывалъ ихъ поводъ.
— Вы не видались сегодня съ Василіемъ Герасимычемъ? спросилъ онъ меня вдругъ.
— Нѣтъ еще… Я хотѣлъ съ нимъ проститься, — мы сегодня ѣдемъ, печально объяснилъ я.
Онъ взглянулъ на меня — и нахмурился, какъ всегда это бывало съ нимъ, когда чувствовалъ онъ себя тронутымъ.
— Сегодня? переспросилъ онъ.
— Скоро, послѣ завтрака…
— A не поглядите вы на больнаго? обратился онъ къ Кикину.- Ѳедоръ Ѳедоровичъ на село ушелъ…
Тотъ только взъерошенною головой своею дернулъ: что-молъ глядѣть-то на него теперь…
— Ну, а все-жь для порядка пойдемте, — на то вѣдь пріѣхали вы, безцеремонно отрѣзалъ командоръ, приглашая движеніемъ руки Кикина пройти въ комнату Герасима Ивановича, и санъ пошелъ за нимъ.
Черезъ нѣсколько времени вышелъ во мнѣ Вася.