— Что за гость?
— Сами увидите.
Керети сложилъ книгу. Я побѣжалъ въ гостиную. Матушку я засталъ на обычномъ ея мѣстѣ, въ углу дивана, — а противъ нея, у стола, сидѣлъ длинный маіоръ Гольдманъ и сообщалъ ей что-то, отъ чего maman казалась очень взволнованной. Я очень обрадовался командору, котораго никакъ не ждалъ видѣть въ К., но, по первому взгляду на мрачное лицо его, я догадался, что онъ пріѣхалъ не съ добрыми вѣстями.
— Что Вася? съ невольной тревогой спросилъ я, подавая ему руку.
— На, прочти, отвѣчала за него maman, протягивая мнѣ письмо, привезенное ей командоромъ отъ Анны Васильевны.
Письмо это говорило слѣдующее:
"Софья Михайловна, — я такъ думаю, что вы не откажете умирающему. Бѣдный нашъ Вася безъ надежды и проситъ Бориса увидать въ послѣдній разъ. Болѣе писать вамъ силы нѣтъ, потому такъ мы измучились надъ нимъ съ моимъ старымъ, что я только одного у Бога молю, чтобы не слегъ въ постель и Ѳома Богданычъ. Прочее все на словахъ скажетъ вамъ добрый человѣкъ, что взялъ отвести вамъ письмо, и Бориса можетъ привести до насъ, и обратно къ вамъ доставить".
"Преданная вамъ Анна Галагай".
Я едва могъ дочесть — и съ ужасомъ поднялъ глаза на командора. Онъ морщился и навивалъ себѣ усы на палецъ, по обыкновенію, и глядѣлъ на меня изъ-подъ нахохлившихся бровей съ такимъ выраженіемъ, будто сбирался съѣсть меня живаго:- онъ былъ глубоко потрясенъ, какъ видно.
— Maman! воскликнулъ я:- неужели вы меня не пустите?
Она, видимо, была въ большомъ замѣшательствѣ: она не рѣшалась согласиться сразу, и потому, что, пожалуй, это батюшкѣ можетъ не понравиться, да и сына было жаль: не на радостныя впечатлѣнія отпустила бы она меня въ Богдановское. A какъ "отказать умирающему" между тѣмъ?… Сомнѣнія ея разрѣшены были съ той стороны, съ которой она, кажется, менѣе всего ожидала содѣйствія.
Въ комнату вошелъ отецъ мой; онъ радушно привѣтствовалъ командора, съ которымъ часто, въ Тихихъ-Водахъ, хаживалъ на охоту.
— Бекасовъ что должно-быть теперь на Толокѣ? засмѣялся онъ ему съ перваго слова, вспоминая о болотѣ, хорошо знакомомъ имъ обоимъ. — Не туда-ли звать меня пріѣхали, достопочтенный воинъ?
— Не тебя, — Бориса, отвѣчала на это матушка. Она, безъ словъ, передала ему письмо Анны Васильевны.
Оно его тронуло, очевидно; его всегда холодное лицо приняло, какъ бы противъ его воли, выраженіе печали и сожалѣнія…
— Мальчикъ такъ плохъ? коротко спросилъ онъ у командора.
— Не вынесъ! еще короче отрѣзалъ тотъ.
— Вы когда пріѣхали? спросилъ опять батюшка.
— Сейчасъ.
— И ѣхать думаете?
— Какъ отъ васъ отвѣть получу.
— Съ человѣкомъ вы, или безъ человѣка?
— Одинъ.
— Въ чемъ?
— Въ двумѣстной бричкѣ; на козлахъ мѣсто.
— Ступай, Борисъ, къ Максимычу, собирайтесь скорѣе — и съ Богомъ, рѣшилъ отецъ мой.
Я прыгнулъ ему на шею и побѣжалъ къ своему старику…
Черезъ часъ мы скакали втроемъ, въ бричкѣ командора, по проселочному пути, на которомъ ждали насъ подставы черезъ каждыя двадцать верстъ. Маіоръ хотѣлъ непремѣнно привезти меня въ Богдановское еще засвѣтло. Все это совершилось такъ скоро, что я не успѣлъ ни о чемъ разспросить его, ничего узнать о томъ, какъ вдругъ, такъ скоро, очутился Вася "безъ надежды", на порогѣ смерти… Все это было такъ поразительно, что въ первую минуту никакіе вопросы не шли мнѣ на умъ: — "онъ умираетъ, онъ хочетъ проститься со мною", стояло у меня только, точно гвоздемъ забитое въ головѣ…. Лишь теперь, сидя рядомъ въ экипажѣ съ этимъ человѣкомъ, "который везъ меня въ нему, котораго онъ послалъ за мною", и то лишь проѣхавъ съ нимъ безмолвно добрыхъ часа два, — командоръ какъ сѣлъ, такъ рта не разжималъ, — подумалъ я обратиться въ нему за объясненіями, за подробностями…
Изъ его короткихъ, нескладныхъ, часто недосказанныхъ отвѣтовъ я могъ себѣ составить о случившемся слѣдующее приблизительно представленіе:
Въ самый день смерти Герасдма Ивановича Вася захаркалъ кровью. Онъ старался это сначала тщательно скрыть отъ окружающихъ, прятался отъ доктора, не отвѣчалъ на его вопросы. Кашеваровъ, какъ говорилъ онъ и намъ въ К., сталъ подозрѣвать его въ какомъ-то дурномъ замыслѣ. Испуганные Галагаи учредили надъ нимъ бдительный надзоръ, при помощи командора, который даже переселился, по просьбѣ ихъ, въ домъ, въ бывшую нашу съ Васей комнату, послѣ того какъ самъ Вася захотѣлъ непремѣнно перейти въ спальню покойнаго и спать на той кровати, на которой тотъ скончался… Но это только раздражало Васю: онъ забивался въ какой-нибудь уголъ дома или старался уйти въ дальнюю аллею сада, поближе въ озеру, туда, гдѣ, надѣялся онъ, не встрѣтится ему ни единое человѣческое лицо, не дойдетъ до него звука человѣческаго голоса. Но повсюду натыкался онъ на кого-нибудь, приставленнаго "беречь" его. Доеный Ѳома Богдановичъ, въособенности, докучалъ ему своими допытываніями, суетливою заботливостію о немъ и неумѣстнымъ выраженіемъ своихъ опасеній. — "Дядя, за что вы меня у себя какъ въ тюрьмѣ держите?" сказалъ ему, не выдержавъ, однажды Вася. Смущенный Ѳома Богдановичъ ничего лучшаго не могъ сказать въ свое оправданіе, какъ то, что "а ты, можетъ, съ большаго горя своего, Василю, да въ думку возьмешь чтось такое надъ собою сдѣлать!" Вася въ эту минуту сильно закашлялся: онъ отнялъ ото рта платокъ, полный крови и, показывая его дядѣ: — "Стоитъ-ли?" отвѣчалъ онъ только. Бѣдный Галагай такъ перепугался, что съ нимъ дурно сдѣлалось. Послали опять за Кашеваровымъ; онъ призналъ въ Васѣ всѣ признаки скоротечной чахотки. Много было переполоха въ домѣ, и совѣщаній, и уговоровъ между докторомъ и бѣдными Галагаями. Единственнымъ средствомъ къ спасенію считалъ докторъ — увезти немедленно Васю въ Одессу, а оттуда на первомъ пароходѣ въ Константинополь и Каиръ, чтобы въ этомъ послѣднемъ городѣ провести зиму; онъ соглашался самъ, — Ѳома Богдановичъ обѣщалъ ему за это пять тысячъ рублей ceребромъ въ годъ, — сопутствовать больному и оставаться при немъ. Но едва заикнулись Васѣ объ этомъ предположеніи, онъ впалъ въ такое нервное раздраженіе, что дальнѣйшая рѣчь объ его отъѣздѣ стала въ общемъ сознаніи уже невозможною. — "Вы не оторвете меня отъ его могилы, не смѣете, я не дамся!" рыдая безумно въ истерическомъ припадкѣ, повторялъ несчастный мальчикъ. Насилу мольбами своими, слезами и клятвами успѣла успокоить его Анна Васильевна. Но въ ту же ночь, осторожно провравшись мимо заснувшаго на минуту, въ передней Савелья, — командоръ, не спавшій въ кто время, даже ничего не слышалъ изъ своей комнаты, — Вася о босу ногу выскользнулъ изъ дому… На зарѣ слѣдующаго дня его нашли распростертаго, безъ чувствъ, на мокромъ дернѣ, покрывавшемъ свѣжую могилу его отца… На выздоровленіе нечего былъ разсчитывать. Въ одинъ прекрасный день онъ прямо, съ какимъ-то сіяющимъ лицомъ, сказалъ доктору: "Я вѣдь очень скоро умру, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, не правда-ли?" Тотъ смутился съ перваго раза и уже совсѣмъ растерялся, когда мальчикъ, до этихъ поръ недовѣрчиво, почти враждебно относившійся къ нему, бросился въ нему вдругъ на шею, восклицая: "не скрывайте, не скрывайте, голубчикъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — я вѣдь знаю, папа мнѣ сегодня ночью во снѣ сказалъ!" Докторъ однако не счелъ нужнымъ далеко таить отъ него безнадежность его положенія… "И не видывалъ я еще его никогда такимъ счастливымъ", говорилъ мнѣ маіоръ, — "какъ ребенокъ малый, руками даже заплескалъ, Слава Богу, слава Богу! повторялъ только — и смѣется, — а старики наши глядятъ на него и обливаются слезами"…