— Не лицемѣрила ты, Любочка, возражала Анна Васильевна, — долгъ ты свой исполняла. Ты ему въ церкви Божіей, предъ святымъ алтаремъ, обѣтъ давала, что будешь ему вѣрная и послушная до могилы.
— Обѣтъ давала! Кто его давалъ? я или тѣ, кто располагали мною какъ вещью, какъ существомъ безсловеснымъ? Я его не выбирала, я бы его никогда не выбрала! Никакому свободно данному слову я не измѣнила, а только такое слово обязательно, только оно могло бы связать мою совѣсть…
— Любочка, печально заговорила опять Анна Васильевна, — когда слово предъ святымъ Божіимъ Евангеліемъ не будетъ насъ вязать, какое свяжетъ насъ наше человѣческое свободное слово? Вѣдь его-жь легче смѣнить, чѣмъ то, что тамъ, на небѣ, записуется! Сегодня дастъ одному женщина свободное свое слово, а завтра скажетъ: свободно его дала, свободно и назадъ беру, и другому дастъ опять то же слово. Такъ гдѣ-жь тогда законъ христіанскій? Гдѣ семья? Гдѣ миръ и благодать?
— Такъ по-вашему, порывисто отвѣчала Любовь Петровна, — справедливо, чтобы мы отвѣчали за то, что не нами сдѣлано, чтобы мы вѣкъ свой добровольно оставались несчастными, потому что вздумалось сдѣлать насъ такими тѣмъ, кто располагали, командовали нами? Не благодарить-ли еще судьбу за это, не цѣловать-ли орудіе, которымъ насъ безжалостно пытаютъ?…
— Покориться надо, Любочка, тихо, едва слышно, проговорила на это Анна Васильевна.
— Ахъ, тетушка, почти съ отчаяніемъ воскликнула красавица, — вѣдь это жестоко! Жизнь вѣдь еще не вся прошла, еще жить хочется!… Васъ Богъ хранилъ, тетушка, не давили васъ, не терзали, не знали вы тѣхъ мученій, не знали и этой жажды счастія…
— Не знала! повторила Анна Васильевна. И въ этихъ двухъ словахъ было такъ много тревоги и робости и какого-то непонятнаго замѣшательства, — что у меня сперло дыханіе, отъ любопытства, отъ ожиданія. Что же это она будетъ говорить, милая, добрая Анна Васильевна?
— Ахъ, Любочка, начала говорить она, — думала я, помру и въ могилу съ собой это возьму. Тяжко, скажу тебѣ, припоминать мнѣ то. Только не знаю, что внутри меня такъ будто теперь шевелится и нудитъ: скажи, можетъ ей для пользы, для твоей пользы, Любочка, будетъ… Ты думаешь, не знала, я ни тѣхъ мученій, ни жажды той, какъ сказала ты… И мученія тѣ, и жажду, — все я испытала. Только ты истинно сказала, что Богъ меня хранилъ. Сохранилъ онъ меня отъ стыда вѣчнаго, и до сихъ поръ нѣтъ того дня, чтобъ я его, Творца Небеснаго, со слезами за то не благодарила… Жалуешься ты, что не спросясь тебя за немилаго замужъ тебя выдали. A на то я тебѣ опять скажу: старѣе я тебя, — за наше время никого насъ не спрашивали, почему молодыми очень выдавали насъ, такъ что жь было и спрашивать: за кого батька съ маткой скажутъ, за того и выходили. Такъ и я вышла…
— И не любили дядюшку, когда шли за него? послышался удивленный голосъ Любовь Петровны.
— A не любила жь! простодушно отвѣтила Анна Васильевна. — Я другаго любила, промолвила она, пріостановившись и вздохнувъ.
— Вы, тетушка?
— A сама я, съ тою же невыразимою прелестью простодушія и стыдливости отвѣтила она опять. — О томъ самомъ и хочу тебѣ передать…
— Кто же это былъ? спросила Любовь Петровна.
— Кто былъ?… повторила замедленнымъ голосомъ Анна Васильевна. Ей, бѣдной, видно, очень не хотѣлось выдавать это имя, которое она думала "взять съ собою въ могилу". — Звали его Тимофей Евграфычъ, а былъ онъ родня близкій и другъ моему Ѳомѣ Богдановичу, и съ нимъ вмѣстѣ ѣздили они въ намъ въ село, когда я еще дѣвушкой была.