Мы уходили изъ павильона лишь съ приходомъ туда Ѳомы Богдановича, который являлся каждый день, часу во второмъ, къ племянницѣ, и при которомъ не было уже мѣста никакому разговору или чтенію. Онъ обыкновенно входилъ крадучись — и тотчасъ же кидался на насъ; мы вскакивали и, вырвавшись изъ его рукъ, опрометью бѣжали въ садъ, — а онъ за нами, — но, несмотря на прыткость своихъ коротенькихъ ножекъ, догнать насъ, разумѣется, не былъ въ состояніи и возвращался въ Любови Петровнѣ, съ хохотомъ угрожая намъ на прощанье послать хлопцевъ изловить насъ и запереть въ ледникъ. Мы исчезали съ Васей въ глубинѣ аллей или уходили на село… Вася располагалъ теперь свободнѣе своимъ временемъ, чѣмъ прежде: Анна Васильевна все утро замѣняла его у отца, да и самъ Герасимъ Ивановичъ чувствовалъ себя видимо такъ хорошо, что не требовалъ постояннаго подлѣ себя присутствія сына; онъ самъ часто отсылалъ его, когда Вася иной разъ слишкомъ долго засиживался въ его комнатѣ. Мы пользовались этими свободными часами для продолжительныхъ прогулокъ. Къ намъ присоединялся обыкновенно Лева съ неотлучною при немъ Сильвой, и мы уходили иногда за нѣсколько верстъ отъ Богдановскаго, въ лѣсъ или на другую оконечность озера — удить рыбу. Лишь издали доносившійся до насъ звонъ колокола напоминалъ намъ объ обѣдѣ, и мы видались тогда бѣжать взапуски домой. Послѣ обѣда, когда начинала спадать жара, мы расходились по урокамъ. Вася отправлялся въ Галечкѣ заниматься съ Керети французскимъ языкомъ; я усаживался въ своей комнатѣ за Корнелія Непота или за рѣшеніе математической задачи, которое доставалось мнѣ всегда очень туго, благодаря нетерпѣливому нраву моего гувернера, при которомъ природная моя неспособность въ цифрамъ обращалась въ окончательную тупость…
Но лучшее для насъ время начиналось вечеромъ, когда Герасимъ Ивановичъ засыпалъ въ своемъ креслѣ, и мы, никѣмъ не тревожимые, усаживались съ Васей въ его уютной комнаткѣ,у открытаго окна, и подъ зеленымъ абажуромъ маленькой лампы принимались за чтеніе "нашего друга". Подъ этимъ именемъ разумѣлся у насъ Шиллеръ. Вася еще въ Германіи перечелъ его всего съ своимъ теологомъ и теперь знакомилъ меня съ нимъ… Боже мой, и понынѣ, когда все темнѣе и темнѣе наступаютъ для меня сумерки жизни и вѣетъ отъ нихъ леденящимъ, всепроникающимъ холодомъ, и понынѣ, какъ въ тѣ незабвенные вечера, бьется горячо мое сердце, вспоминая эти первыя, эти лучшія впечатлѣнія моей молодости! "Безгрѣшныя" уста Вася звали меня за собою въ волшебный, невѣдомый мнѣ до этой поры міръ, гдѣ все кругомъ обнимало меня прелестью, любовью, очарованіемъ, — и я шелъ за нимъ, переходя отъ восторга къ восторгу. Богъ, человѣчество, свобода, "die Worte des Glaubens", — какъ захватывали всю мою молодую душу эти слова, какъ говорила мнѣ объ этихъ святыхъ вѣрованіяхъ каждая страница поэта! A Вася, — онъ весь былъ проникнутъ ими: Шиллеръ былъ для него какимъ-то божествомъ…
— Ахъ, Вася, говорилъ я ему однажды, — мы только-что прочли die Bürgschaft, — я чувствую, что съ тѣхъ поръ, какъ мы читаемъ это съ тобою, я совсѣмъ другимъ сталъ. Я ничего не понималъ до этихъ поръ, я былъ мальчишка, а теперь я человѣкомъ, хорошимъ человѣкомъ чувствую себя, Вася. Какъ счастливо жить, какъ мы теперь живемъ съ тобою здѣсь; всю жизнь хотѣлъ бы я такъ прожить. Скажи самъ, приставалъ я въ нему, — развѣ здѣсь намъ не хорошо?
Онъ улыбнулся.
— Очень хорошо — покамѣстъ… проговорилъ онъ.
— И всѣ счастливы, продолжалъ я восхищаться, — живемъ мы всѣ такъ вмѣстѣ, такъ дружно, и Анна Васильевна, и Герасимъ Ивановичъ, и твоя мать.
— Моя мать… повторилъ онъ.
Онъ оперся головой на обѣ руки и долго въ этомъ положеніи глядѣлъ на меня.
— Она ужасно скучаетъ, Борисъ! рѣшился онъ договорить наконецъ.
— Съ чего же ей скучать? началъ было я, но пріостановился: мнѣ вдругъ вспомнилось множество маленькихъ обстоятельствъ, изъ которыхъ слѣдовало безспорно заключить, что Любови Петровнѣ было скучно. — Она однако такъ любезна къ тебѣ, вспомнилъ я ему, такъ ласкаетъ тебя…
— Да, ей самой… она сама желала бы… но она не можетъ, тихо вздохнулъ онъ на недосказанную свою мысль.
Я понялъ его, но спросилъ безсознательно:
— Чего не можетъ она, Вася?
Онъ опять долгимъ взглядомъ взглянулъ на меня и. слегка приподнимая лежавшаго предъ нимъ Шиллера:
— Любить какъ вотъ здѣсь, отвѣчалъ онъ, — всѣмъ существомъ, всею душой… О, еслибъ она могла, примолвилъ онъ, снова опустивъ голову, — вотъ это было бы счастіе, небесное счастіе для меня, Боря!
"Кого она могла бы такъ любить, его, къ счастію твоему, нѣтъ здѣсь, бѣдный мой Вася", подумалъ я. "Любить прямо, открыто, не стыдясь, презирая всякіе людскіе толки", точно звуча надъ самымъ моимъ ухомъ, вспомнились мнѣ эти слова его матери тогда, "въ храмѣ отдохновенія". и тихій голосъ Анны Васильевны, отвѣчавшій ей на это: "надо смириться, Любочка…"