- Да. У меня сегодня было свидание. Девочка м не прислала записку, пригласила на свидание.
- И ты мне ничего не сказал?
- Не успел. Сказал Димке и Андрею, и мы отправились втроем.
- Разве на свидание ходят втроем?
- Ай, я один как-то не решился.
- Ну, и как вы втроем были на свидании?
- Очень хорошо. Мы с ней ходили вокруг горки под ручку и целовались. А Димка и Андрей стояли на страже.
О Боже! Еще недавно он у меня выпытывал:
- Мама, а может второклассник жениться на девятикласснице? Когда вырастет, конечно.
...Любимый наш месяц - август. Едем в лес: я бегу между деревьев и ныряю в паутину, она закутывает мою голову невесомой чалмой. Потом я найду себя в его стихах... Как девочка летит, качается на паутине... Мамочкадевочка...
Как он мог полюбить смерть? За что он ее полюбил? Бегу по нашим следам...
Лишь на веточке обшарпанной
Капли звездные накапаны...
Жарю-парю на кухне. Окно открыто, слышу, как они с отцом разговаривают.
Игорь:
- Папа, ты только послушай... Жили были дед и баба, и была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил, бил не разбил. Баба била, била - не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед. плачет баба...
Отец:
- С точки зрения логики - абсолютный абсурд. Били, били - не разбили, а потом вдруг - в плач! Но сколько лет, да что там лет, столетий сказку эту дети слушают, как стихи.
Игорь:
- Я сначала думал, что это можно решить, как задачу. А тут чудо тайное...
На столе, в его карманах, под диваном я находила листочки со стихами. Он их терял, бросал, забывал. Я даже не всегда верила, что они его:
- Неужели это ты написал?
- А что там?
Ходят в гости друг к другу люди,
Ходят в гости друг к другу звери...
- Ну, это старое. Я уже забыл.
- А эти строки?
- Какие?
Кто-то умер. Мне музыка слышится.
Под окном не меня ли несут?
Не моя ль голова колышется
По дороге на Страшный суд?
Молчит.
- Сынок, ты такой радостный, такой красивый. Почему ты о смерти пишешь?
Пожимает плечами. Он сам не мог объяснить, откуда у него эти слова. Эта тоска.
Потом нашла у Пастернака... Как он предостерегал молодого поэта, что надо избегать писать о своей смерти. Каждая написанная строка впоследствии реализуется...
Я не ваш, облака серебристые,
Я не ваш, голубые снега...
Но я ничего не подозревала, я, которая всю жизнь преподавала литературу, не слышала никакой опасности. Стихи в нашем доме звучали постоянно, как речь: Есенин, Пастернак, Лорка, Мандельштам... Вы никогда не замечали, что искусство любит смерть? Я тоже этот раньше не обнаруживала... Искусство любит смерть, но существует французская комедия. Верно? Почему же у нас почти нет комедий? Потому что нам не интересно, скучно просто жить, радоваться жизни. Мы любим боль, любим зрить смерть. Со сладострастием, с какой-то генетической готовностью мы идем на жертвы, на лишения. Смерть героя, мученика - вот наш идеал. Христианский, русский, советский... Нам внушали, что гитара с бантом на стене - мещанство, если огонь, то не у камина, а у костра - пионерского или в чистом поле, где "я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть". Смерть в бою, в полете... Смерть, которая всегда выше жизни...
И вот однажды... Начинается мистика, но все было так как. Поздний вечер, я уже в постели, перечитываю роман "Мастер и Маргарита" Михаила Булгакова (моя любимая книга). Дохожу до последних страниц... Помните, Маргарита просит отпустить Мастера, а Воланд, дух Сатаны, говорит: "Не над кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже просил тот, с кем он так стремился разговаривать..."
Какая-то непонятная сила бросила меня к дивану, где спал сын. Я стала на колени и шептала, как молитву:
- Игорек, не надо. Миленький мой, не надо. - Начала делать то, что мне уже было запрещено, как только он вырос: целовать его руки, ноги. Он открыл глаза:
- Мама, ты чего?
Совершенно спокойным голосом я ему ответила:
- С тебя сползло одеяло. Я поправила.
Он тут же заснул. Я ушла в другую комнату и тоже заснула, рано утром надо было бежать в институт. Что произошло со мной, я просто не поняла. Веселый, он дразнил меня "огневушка-поскакушка". Как легко я бежала по жизни... С каким легким сердцем...
Иы с тобой повенчаны
Голубой водою...
Откуда он это знал? В четырнадцать лет... Приближался его день рождения и Новый год. Я пообещала купить бутылку шампанского...
Нет, я не хочу кончать свой рассказ так быстро. У нас было целых четырнадцать лет счастья... Четырнадцать лет без десяти дней...
А вот еще. Тоже оттуда, из той первой моей жизни. Когда я была с ним. Как-то чистила антресоли и нашла там папку с письмами. Когда я лежала в роддоме, ждала Игорька (ну, тогда мы еще не знали - мальчик или девочка родится), мы с мужем каждый день писали друг другу письма, записочки, а то и несколько раз на день. Читала, смеялась, а Игорь слушал и был невпопад серьезен. Как это его не было, а мы с отцом были? То есть он как бы был, мы в письмах говорили о нем: вот он повернулся, вот он меня толкнул, вот он шевелится... И он и не он... Раз он только улыбнулся, когда я в сценах показывала, как мы "ссорились" - я настаивала на имени "Глеб", а имя "Игорь" - это фантазия отца.
- Конечно, Глеб - лучше, - сказал он сердито.
- Но ты у меня не женишься ни на первой любви, ни на продавщице! грозила я.
У меня два страшных сна... Один, как мы с ним тонем... Он ведь хорошо плавал, однажды я рискнула поплыть вместе с ним далеко в море. Повернула обратно, чувствую, сил не хватает - ухватилась за него, да мертвой хваткой. Он кричит: "отпусти!" Я кричу: "Не могу!" Вцепилась, на дно его тяну. Он все-таки оторвался и стал меня подталкивать к берегу... Поддерживает и подталкивает... Так мы с ним выплыли.
А во сне я его не отпускаю... Мы и не тонем, и не выплываем... Идет такая схватка в воде...
Второй сон... Начинает идти дождь, но я чувствую, что это не дождь, а земля сыплется. Песок. Начинает идти снег. но я уже по шороху слышу, что это не снег, а земля... Песок. Лопата стучит, как сердце шох-шох, шох-шох...
Опять меня к концу тянет... К краю. Не хочу! не хочу!
О, мне со дна дано увидеть больше,
Чем с высоты. Я вижу звезды днем.
И запах трав слышней на дне колодца,
И звуки все куда нежнее в нем.
Я много думаю о смерти, но я не хочу себя убить. А как он там? Что там?
Он любил море, речку, колодцы. Он любил все, где жила вода, она его завораживала: "Смотришь в воду, а там темнота". Или: "Только тихая звезда побелела, как вода. Темнота". Еще: "И вода течет одна... Тишина".
И здесь я подхожу к самому страшному месту... Как только я на него наталкиваюсь - быстро отхожу, отбегаю в сторону или иду-иду, а перед этим моментом останавливаюсь как вкопанная. Нет. я не права, а может быть, и права. Нет, конечно, я не права. Это самая страшная мысль, которая у меня была. Все-таки осмелюсь... Произнесу... Впервые произношу ее вслух, вдруг я от нее таким образом освобожусь. У меня нет другого способа выкинуть ее из души, кроме как решиться вымолвить... Вытащить из себя...
Каждый год я писала новый реферат, который потом должна была защищать на кафедре в институте. Как всегда, дома обсуждали его вместе. Я читала за ужином свои выписки, стихи, полюбившиеся цитаты. "Поэты, жизнь отдавшие народу, в народе остаются навсегда", - так обозначалась моя тема. Кто есть поэт? Какая у него неизбежная судьба в России! Судьба умереть... В связи с этим мы много дома говорили о смерти, о Родине. Из меня, как из рождественского мешка, сыпалось, сыпалось... Цитаты о нищей дорогой Родине, о том, что мать-нищенка дороже всего... Мой любимый эпиграф ко всему в нашей истории: "Люблю Отчизну я, но странною любовью..." Повторяла, как Блок в письме матери после приезда из-за границы писал, что родина сразу показала ему и свиное, и божественное лицо. Упор, конечно, делался на божественное.
Что еще происходило в этот последний год? Игорь ездил в Москву на могилу Высоцкого. Влюбился в девочку Наташу, после что-то у них разломилось, он перестал говорить о ней стихами. Взял и постригся наголо, стал очень похож на Маяковского.