Такой страх напал на Владимира Иваныча, что просто ужас. Сердце у него оторвалось в грудях, и пустился он бежать. И бежал, и бежал, и никак не мог остановиться. И знаешь, милый барин, — тут он от страха и ума решился. Никак не мог из лесу выбраться. Лесничий уж наряжал за ним облаву из нашего стана лесников и объездчиков, однако ничего не вышло. Слышали только, как по лесу бегает, валежник трещит, да чучукает чудным голосом, а самого так и не видать.
Видели его только раз девки, когда под троицу березки рубили. Выскочил он на них голый, мохнатый, страшный такой, зареготал, заржал и драла в лес. А потом на покрова нашли его в лесу, в речке Холменке. Мужичок из Елони нашел, который лыки драл. Да и не его увидел, а увидел, что одне ноги голые из речки торчали. Заявил он уряднику, а тот становому. Ну, наехало начальство, стали тянуть беднягу из реки, а он не подается. Что же оказалось? Руки у него завязли между корягами, а в руке, в кулаке рак большущий зажат. Значит, он, стало быть, раков шарил в речке-то, для пропитания себе, значит. Ну и нырнул с головой: нащупал норку-то, залез туда рукой и ухопил рака-то. А тут ему воздуха не хватило. Он рукой туда-сюда, глянь — нет, не выходит — рак-то ему промеж пальцев вцепился и не пушшат. Так и захлебнулся.
Михаила помолчал и прибавил назидательно:
— Вот как было дело-то, милый. А что вы за охотой нынче собираетесь, так ты это, Иваныч, брось. Не дело.
— Постойте же, Михайла, — опомнился наконец я. — Как же это так? Ведь вы же сами говорите, что он все время по лесу бегал и ни с кем не говорил. Откуда же о глухаре-то известно, как он его проклинал?
Но Михайла точно и не слыхал моего вопроса. Встал, потянулся и пошел к дверям, говоря на ходу:
— Пойтить мерина напоить, что ли!