Вот он, вердикт, которого он так боялся. Она его не любит. По крайней мере не любит так, как любит ее он. Возможно, она любила его бескорыстно и самоотверженно — так, как надлежит истинному христианину любить ближнего своего. Но, увы, она не любила его так, как любил ее он.
Что ж, хорошо. По крайней мере он теперь это знал.
— Прости, — повторила она слабым голосом. Ненадолго воцарилось молчание.
— Что ж, я не стану тебя удерживать, — сказал наконец Тоби, отступая к столу. — Я знаю, что ты очень занята. Должно быть, спешишь на какую-нибудь встречу или на собрание. Но перед тем как ты уйдешь, я должен тебе кое-что сообщить. — Тоби взял со стола срочное сообщение, полученное этим утром, и потрогал пальцами сломанную печать. Неужели он прочел это сообщение всего несколько часов назад? — Мистер Йорк умер прошедшей ночью, — сказал он. — Или, возможно, сегодня рано утром. Точно не знаю. Во всяком случае, он находился здесь, в Лондоне. А близких родственников у него нет… — Тоби сжал кулак и ударил им по спинке стула. — Мы с матерью отвезем его тело в Суррей, на похороны.
— О, Тоби… — Изабель приблизилась к нему, а он, отвернувшись, уставился в окно. — Тоби, мне так жаль… Я знаю, как ты его любил.
— Действительно знаешь? — Он по-прежнему смотрел в окно. — Ведь даже я до сегодняшнего дня не знал, до какой степени любил его. Только сегодня я понял… Йорк был мне почти как отец. Поскольку же отца своего я совсем не помню, то выходит, что ближе Йорка у меня никого не было.
Бел потянулась к нему, чтобы взять его за руку. Но он, заметив это, поспешно скрестил руки на груди. Немного помолчав, он вновь заговорил:
— Так что теперь у тебя будет все, чего ты хотела. Я займу место в парламенте, и ты станешь влиятельной дамой. Дом остается в твоем распоряжении. Можешь устраивать в нем столько демонстраций или собраний своего общества, сколько тебе будет угодно. Ты можешь и вовсе превратить его в приют для бездомных, если пожелаешь. Мне все равно. Обозримое будущее я проведу в Суррее.
— Ты… ты бросаешь меня здесь? — В голосе ее прозвучала обида.
Что ж, пусть обижается. Сейчас он действительно хотел ее обидеть. Пусть почувствует хотя бы частицу той боли, что чувствовал он.
— Ты можешь предложить что-то получше? — Тоби направился к двери. — Прошу меня извинить, но мне сейчас действительно нужно ехать в лондонский дом Йорка. Люди, близко знавшие Йорка, желают с ним попрощаться, и я обещал матери…
— О, твоя бедная мама… — Бел бросилась к мужу и вцепилась в его руку. — Тоби, позволь мне поехать с тобой.
— В Суррей?
— Нет, я имела в виду… в лондонский дом Йорка. А поехать в Суррей я никак не смогу. Дело в том, что в пятницу… мне действительно необходимо провести демонстрацию. Приглашения уже разосланы. Поэтому я должна находиться в Лондоне. Не могу же я отменить демонстрацию…
— Конечно, не можешь, — сказал он с горечью в голосе. — Я прекрасно тебя понимаю, Изабель. Никто не требует от тебя, чтобы ты ехала со мной в лондонский дом Йорка или в Суррей. — Он бросил на нее взгляд, который, как он надеялся, был холодным и бесчувственным. — Увидимся как-нибудь. — Он повернулся лицом к двери.
Бел тут же шагнула вперед и преградила ему дорогу.
— Тоби, пожалуйста… Я не могу смотреть, как ты страдаешь. Я хочу помочь. Позволь мне поехать с тобой.
— Нет.
Она тяжело вздохнула:
— Но, Тоби…
— Нет, — повторил он твердым голосом. — Ты там не к месту. Это семейное дело, а не благотворительное мероприятие.
Глава 22
Тоби был младенцем, когда умер его отец. Он совсем его не помнил, и воспоминаний о матери в год ее траура у него тоже не сохранилось. Когда она упоминала сэра Джеймса Олдриджа, то неизменно делала это уважительно-бесстрастным тоном и всегда в прошедшем времени. Судя по всему, вдовствующая леди Олдридж очень уважала мужа и при его жизни.
А вот мистера Йорка она терпеть не могла. Мать и мистер Йорк постоянно находились в ссоре, неизменно находя для ссор все новые и новые поводы. Так было всегда — сколько Тоби себя помнил. В лицо друг другу они говорили колкости, а за глаза говорили и вещи похуже. И стороннему наблюдателю казалось: если их что-то и объединяло, то лишь взаимная неприязнь.
И никогда, до этого самого дня, Тоби не замечал очевидного.
Они любили друг друга.
Как же мог он этого не разглядеть? Тоби гордился своим знанием женщин, но, как оказалось, он ничего в них не понимал. Но с другой стороны, леди Олдридж никогда не была для него просто женщиной, потому что она была его матерью. Именно поэтому он никогда не искал у нее слабых мест. Он просто-напросто не хотел их видеть, не желал их замечать. И он всегда считал свою мать очень сильной женщиной.