Позади зло громыхнула дверь, и Матвей, больше похожий на разъяренного йети, чем на человека, двинулся ко мне.
— С-с-с-су-у-ука, — процедил сквозь зубы с такой лютой ненавистью, что у меня за долю секунды заиндевели внутренности, — мерзкая, тупая, сука.
— Мэт, — я попятилась, — ты…ты чего?!
— Довольна, да? Нажаловалась своему ублюдку и ходишь счастливая?
Я вся съежилась изнутри.
Марат что-то сказал брату? Зачем?! Нельзя же! Ни в коем случае нельзя.
— Матвей, я не понимаю.
— Идиотку из себя не корчи! Не понимает она, — взорвался он, — обязательно было звиздеть о том, что у нас происходит?! Или так хотелось сопли по чужой жилетке размазать?
— Я ничего не мазала…
— Признавайся, бабок захотелось, да? Ради них все затеяла?
Он был не в себе. Так сильно не в себе, что я всерьез опасалась за свое здоровье. Сжатые, трясущиеся кулаки, бешеный взгляд, перекошенный от ненависти рот — рядом с таким человеком жутко находиться, а убежать — никакой возможности, потому что он стоял на пути к вожделенной двери.
— Матвей, успокойся, пожалуйста. Я не знаю, что у вас произошло…
— Не знаешь, что произошло?! Твой ублюдок выставил меня полным ничтожеством перед всей Ремизовской шайкой!
О, боже… Марат, зачем?
Что у них там произошло?
— Он не хотел.
— Не хоте-е-ел? — протянул Мэт, — да ты что? У них рожи чуть от удовольствия не треснули, пока они меня в дерьмо носом макали. Они мне всю репутацию засрали! А знаешь, чего стоит репутация в деловых кругах?! Это главное, твою мать! Это то, над чем я бьюсь в последний год, а какая-то тупая овца все слила в унитаз.
Брат порывисто шагнул ко мне, а я отпрянула, выставив перед собой несчастный стул, как будто он мог меня защитить.
— Матвей, хватит. Ты перегибаешь!
— Не тебе меня учить, как и куда гнуть, дорогая моя сестра. — его рот исказила некрасивая улыбка, больше похожая на звериный оскал, — сегодня же скажешь своему утырку, что отказываешься от денег в мою пользу.
Я никак не могла понять о каких деньгах речь. О моей несчастной зарплате? Так я и без этого отдаю ему почти все.
Чего еще он от меня хочет?
— А если не сделаешь, то конец твоей мамаше. Поняла?! И не думай, что Ремизовские псы ее спасут. Как бы не так! Я ей такое устрою…я им всем такое устрою…И в этом будешь виновата ты. Поняла? А знаешь, почему?
— Потому что вокруг ябед все мрут, — просипела я, снова погружаясь в свой кошмар.
— О чем ты вообще думала? — он аж плевался от ярости, — Сама зассала отпор дать, побежала прятаться за его спину?
— Почему бы и не спрятаться, если я ее муж? — от звука голоса вздрогнула и я, и Матвей.
— Марат…— прошептала я, отчаянно мотая головой, — не надо.
— Послушай жёнушку, иначе…
Он не договорил.
Ремизов ударил. Наотмашь по морде, а брат отлетел как деревянный солдатик, на ходу цепляясь за тот стул, которым я прикрывалась, и утаскивая его за собой.
А я, вне себя от страха, подлетела к мужу и что есть мочи уперлась в тяжело вздымающуюся грудь.
— Марат, не надо, остановись.
Он перевел на меня почерневший взгляд:
— С тобой все в порядке?
— Д…да… Мы просто говорили.
— Ты мне лицо разбил, — Матвей сплевывал кровь прямо на светлый пол, и прижимал ладонь к лицу.
— Я тебя предупреждал, что будет если посмеешь к ней сунуться.
Чувствуя, как муж подобрался, я еще сильнее уперлась ему в грудь:
— Не надо, Марат! Пожалуйста. Пусть уходит!
— Я-то уйду, но вы у меня еще попляшете, — с этими словами брат бросился к дверям и был таков, а перекинулась на Марата:
— Зачем ты это сделал? Что ты натворил?!
— Есь, послушай…
— Он доберется до матери, как ты не понимаешь? Он погубит ее, Маа-а-арат, — простонала я, прижимая ладонь к груди, в тщетной попытке унять боль, — возможно уже сейчас кто-то входит в ее палату…
От этих мыслей меня чуть не вывернуло.
Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.
***
— Есь, он обманывал тебя, — хрипло сказал Марат, сжимая мои плечи, — все, что он говорил, было ложью. Каждое его слово. Завещание, по которому все переходило к Матвею — фальшивка. Мы нашли того, кто помог ему это провернуть, и настоящее завещание тоже нашли.
— Я не понимаю, при чем тут завещание? Какое завещание? — меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.
— Половина всего и так принадлежало твоей матери, как совместно нажитое. А остальное делилось на четыре равных части. Ей, двум детям и на благотворительность. Так что Матвею доставалась одна восьмая от всего. Тебе тоже должна была достаться одна восьмая, а остальное — твоей матери. Ваш отец был уверен, что она будет делить, по справедливости, и никого не обидит.