- Да не торопись ты, а то живот еще скрутит, - посоветовал я ему и дал воды. Воду он взял, а от совета отказался. Съел все и покосился на мою долю.
- Ты давай не наглей, а? – одернул я его, и тут же почувствовал себя виноватым: таким он выглядел жалким, - ты лучше скажи, что ты тут ночью делаешь?
Ну правда, не за едой же он в лес на ночь глядя пришел?
- Да тут и живу, барин, в землянке, неподалеку.
- В лесу в землянке? А зимой как же?
- Да я не знаю пока, только недавно тут поселился, - голос его дрогнул и, кажется, опять собирался свалиться в вой.
- Да постой ты, братец, нюни разводить.
Я задумался ненадолго. Ночь наступила, до поселка уже точно не дойти. Ночевать в лесу без укрытия – мало радости. Облака вон набежали, еще дождь ненароком пойдет. Тип, конечно, доверия не вызывал, но выбора особого тоже не было.
- Давай-ка так сделаем: пойдем в твою землянку. Там переночуем, а ты мне заодно расскажешь, что ты и кто ты. А взамен я тебе еще еды дам, идет?
При слове «еда» мой новый знакомый как-то оживился и мелко закивал головой. Во всяком случае я в темноте именно так это истолковал.
Он повел меня прямо сквозь лес, без каких-либо тропок, как будто видел в темноте. С детства, наверное, места знакомые, вот что значит местный. Даже не споткнулся ни разу, в отличие от меня. Я-то ногами поймал все корни и сучья, заодно и матерный словарь вспомнил. И вот уже когда фантазия иссякла, мы вышли к какой-то темной дыре в земле мод корнями деревьев. Я сначала даже не понял, что это дыра, просто бесконечно черное пятно.
— Это и есть твой дом?
- Да, барин. Землянку батюшка сработал. Он когда в лес ходил – на ночь иногда оставался. А как я подрос, он и меня с собой брал. Хворосту там запасти, силки поставить. А потом вот помер, с год назад, а землянка осталась.
Ян нырнул внутрь, там что-то сверкнуло, потом внутри разлился тусклый свет. Черное пятно превратилось в грязно-оранжевое. Я поежился и тоже вошел.
Внутри в общем-то это тоже была дыра. Хотя, наверное, чего-то иного от землянки ожидать не приходилось. Две лежанки и стол с масляной лампой на нем. Все грубо сделанное. Какая-то скудная утварь еще. На лежанках мешковина. Больше ничего. Даже запах никакой, просто земли и горелого масла. Жить даже летом тут, наверное, было не очень: можно ночью от холода и дуба дать. Хорошо, сегодня ночь теплая, хоть и облачная. Но, надо отдать должное, было чисто, мусора под ногами не было, только гладкий земляной пол.
Наконец в свете лампы получилось получше разглядеть ее хозяина. Не очень хорошо, но все же. Астенического сложения, молодое костистое лицо, поросшее негустой бородой, грубая крестьянская одежда. Тоже чистая, надо сказать. Ноги босые. Сутулился, но скорее от страха. Это неудивительно, мне в глубине души тоже очень хотелось ссутулиться. Простительное желание, учитывая обстоятельства.
- Ну что ж, - сказал я, присаживаясь на один из лежаков, - рассказывай, с чего ты вдруг стал на людей бросаться.
- Дак, барин, - неловко начал Ян, — это, помер я.
«Вот те нате хрен в томате. Что ж, в целом в общую ситуацию укладывается…» - подумал я, а вслух спросил:
— Это как так, помер?
- Тык вот, помер. А потом восстал, стало быть.
И вот, запинаясь и мямля, рассказал он мне забавную историю. Забавную для меня, конечно, а для него – не очень.
Как уже раньше упоминалось, жил Ян в деревне за лесом, Плаховке. Мать умерла рано, лет пять ему было, почти не помнил ее. Жил с отцом. Об отце слова дурного не скажешь, сына любил. Держал в строгости, но умеренно: за дело выпороть мог, но для воспитания, несильно. И все время сына учил: правила есть правила, если так заведено – так и нужно делать. Если каждый будет делать как вздумается – бардак будет. Ян парнем был послушным. Это тоже в общем-то правило – отца слушать. Раз так заведено – так и надо делать.
Так и жили, пока год назад отец Яна не помер внезапно. Остался Ян совсем один. Жениться-то не успел еще. Поэтому никто поначалу и не заметил, как он день ото дня становился все более вялым. А если и заметили, то подумали - грустит по отцу парень. Всякое бывает. Да он и сам так думал.
А потом он, как и сказал, просто умер. С мужиками сено в скирды собирал, поднял вилы с сеном в воздух – да и умер. Это он так потом подумал, уже когда очнулся.
А очнулся он дома на лавке. Слышит - в избе шум и говор. Глаза открыл, руками-ногами пошевелил – а они не шевелятся, связаны. Тут он струхнул малехо, задергался, заголосил, мол, люди добрые, что делается, помогите. А добрые люди на секунду затихли, да потом как сами заорут – и из избы кто в дверь, кто в окно. Особенно смешно кузнец кричал. Сам здоровый, а голос тонкий, как у девчонки, и шаги такие мелкие, семенящие. А Митяй Рябой, даром что ветра пустил на весь дом, а самогон на бегу прихватил.