- Конечно. Понимаю, - сказал Мар Марыч. - Можно и повыше поднять: у меня вертолёт неподалёку стоит.
- Мар Марыч! - Ильзе неловко упала перед ним на колени. - Я не порезалась. Я не заразилась!
- Тогда почему же ты сказала кажется? Эй!
Хозяин вызвал кнопкой уже известного Ужовым крепыша и показал на Ильзе:
- Покатай девушку на вертолёте. Над полем. На максимальной высоте.
Не слушая причитаний Ильзе, крепыш одной левой решил задачу: две секунды - и связанная девушка, прямо в шифоновом балахоне вместе со всеми своими мечтательными глазами, уже валялась на заднем сиденье джипа, направлявшегося к вертолётному ангару.
- А вдруг она вправду не заразилась? - спросил несколько ошарашенный Иван Иванович.
Васька фыркнул. Он не доверял девушкам с тонкими конусовидными пальчиками. И женщинам тоже.
- Мы узнаем это минут через пятнадцать. Как раз успеем дозавтракать, - успокоил его Мар Марыч.
- Я черствею душой, - внезапно сообщил всем Иван Иванович.
- Это не смертельно, - быстро отреагировал хозяин и расхохотался над собственной шуткой.
"Маша, Маша, скушай кашу..."
"Маша, Маша, скушай кашу..."
Ей снится странный двойной сон. Мужчина в чинах даёт интервью группе журналистов понежневшим голосом генерала Лебедя - как известно, покойного. Однако рядом с ним на трибуне - его помолодевшая жена. Кивает головкой, подтверждая слова генерала. А он говорит: "Я ещё очень свежий любовник, так что не беспокойтесь". А жена потряхивает кудрями - подтверждает его любовническую свежесть. В этом же зале вместе с журналистами сидит Машина бабушка, тоже уже покойная, и колыбельным голосом просит внучку скушать кашу. Девочка, принимающая кашу, - это маленькая, лет пяти, Маша, а дама из числа журналистов, заинтересованная интимным выступлением покойного генерала, - это уже взрослая Маша, уже Ужова. Вот так в двух лицах и сидит она в громадном зале и в малюсенькой детской одновременно и беседует с покойными - с генералом и с бабушкой.
Начинается пробуждение. Маша выныривает из детства и, пролетая сквозь молодость и внезапную принадлежность к журналистике, взмывает к облакам, радуге, весне, воздуху... и обнаруживает себя в салоне вертолёта. Маленькая хорошенькая стрекозка набирает высоту и кружит над полем. Мария не успевает насладиться полётом, как вдруг решительные руки абсолютно незнакомого мужчины хватают её за почему-то связанные руки и выталкивают в воздух. Взашей.
Мария Ионовна Ужова вздрогнула всем телом, силясь распутать узлы на запястьях, и проснулась.
Комната светилась: утренние лучи вызолотили пыль, наполняющую пространство, и - кругом драгоценное сияние, как в сказках про клады и сокровища.
Она не сразу сообразила, что - проснулась! Мария не спала уже больше месяца и вообще не чувствовала потребности в отдыхе. И вдруг! Не зная, как относиться к неожиданному факту, Мария потянулась, как в детстве, и заметила, что руки свободны. Не связаны. Странно. А ведь только что летела над полем, выброшенная из вертолёта, и извивалась, стремясь распутать узлы. Тьфу! Мария наконец окончательно проснулась и стала думать.
Почему такой сон? С какой стати ей снится погибший в авиакатастрофе российский политик, никогда ранее, при жизни, ничем не интересовавший её? Стоило ли бодрствовать больше месяца, чтобы в конце концов увидеть именно его, с супругой, журналистами и собственной бабушкой? Мария вспомнила, что генерал погиб в вертолётной аварии. А почему бабушка приставала с кашей?
"А потому что у тебя вообще кругом сплошь каша", - ответила она себе, выпрыгивая из-под одеяла.
Квартира мирно спала. Часы на стене пробили шесть. Мария выглянула в душный коридор и побежала в ванную.
С тех пор как Николай с Галиной продлили срок аренды и уехали в свой городок, оставив ей эту комнатку близ Кропоткинской, Мария ни разу не выходила на улицу. Уезжая, Николай договорился с одной из соседок, чтобы его "больной родственнице" приносили еду и воду.
- Мы с женой вернёмся в середине весны, а наша сестра пока здесь поживёт. Прихворнула сильно. Беспокоить не будет. Только приносите ей чего-нибудь два раза в неделю. - И оставил соседке денег.
Их ему Мария дала за комнатку, на еду и на билеты в Сибирь и обратно. Супруги отправились домой, чтобы уволиться с работы. Они решили, что теперь вся их жизнь - в Марии.
В ожидании их возвращения Мария начала вести дневник. В ней проснулся исследователь. На то были причины: не каждый день имеешь возможность понаблюдать за психикой и физиологией бессмертного человека. Интересно же. Мария временно запретила себе думать о муже и сыне: болезненно и бессмысленно. Это с одной стороны. А с другой - она уже свыклась с приобретеньицем - со своей вечностью - и научилась ждать встречи с любимыми. Ждать вечно.
Гуляя из угла в угол и поглядывая на сияющие в окне купола Храма, она передумала всю свою былую жизнь, показавшуюся теперь коротюсенькой, незначительной, вялой, - и понемногу примерилась к новой мастшабной линейке времени.
Для начала она переименовала свою болезнь. Она отменила бессмертие, назвав его вечностью. Слово хорошее: и короче, и позитивнее. Потом она разлиновала все тетрадкины листы вертикальными пунктирами: левая часть - раньше, правая часть - теперь. И стала сопоставлять ощущения, мысли, отправления, мечты, надежды.
Первые открытия были чисто физиологические. К собственной радости, Мария научилась, например, стричь ногти.
Сначала, конечно, получалась полнейшая чушь. Подпиливает она свой маникюр, старается, подпиливает, а все крупинки вмиг обратно прирастают. С такими номерами впору в цирке выступать, но это она отнесла на будущее. Сейчас надо было придумать, как всё же расставаться со своими излишними частицами.
В один ненастный вечер, безмысленно глядя в экран телевизора и машинально подпиливая ногти, Мария заметила, что в мире что-то происходит: какая-то война, что ли. Она включила звук и обнаружила, что на Ирак посыпались американские бомбы. Телекартинка металась от падающих ниц пред Аллахом молящихся до ловко отскакивающих от палубы авианосца бомбардировщиков. Что-то говорили красивые президенты в прекрасных костюмах, что-то лопотали измученные корреспонденты. Мария вслушалась - и грустно удивилась: земляне, собравшиеся в Персидском заливе, старательно убивают друг друга, а она тут сидит и не знает, как отрезать хотя бы ногти. А ведь скоро и волосы отрастут...
Она быстро остригла ногти, тут же запаковала их в пустой спичечный коробок, замотала скотчем, завернула в фольгу, сверху накутала газет, верёвочек, распахнула форточку и выбросила свёрток на улицу. Накрепко заперев дверь и окна, стала ждать - не прибегут ли к ней её ногти каким-нибудь оригинальным путём - и мысленно приговаривала: "Ну миленькие, ну хорошие вы мои ноготочки, ну пожалуйста, уйдите навсегда! Живите своей личной жизнью! Идите с миром!"
Прошёл час, два, три - ногти не возвращались. Мария отважилась и выглянула в коридор. Тихо. Ни одного ногтя. Выглянула в окно: тихо. Ничто и никто не ползёт по стене. Так. Что же случилось? Точнее - что получилось?
Продолжая эксперимент, она отрезала маленькую прядку волос. Понятно, прядка через секунду приросла. Тогда Мария нашла ещё один пустой коробок - из-под конфет, жестяной, - отрезала большую прядь, запаковала с яростной тщательностью и стремительно отправила вслед за ногтями. В форточку.
Сидит ждёт, приговаривая примерно те же ласковые слова. Упрашивает волосы не возвращаться. Час, два, три...
До утра Мария металась по комнатушке, поглядывая то на дверь, то на форточку, собирала пустые коробки, бумажки, обрывки фольги, - любой упаковочный материал. Она твердила, как заклинание, формулу словесного прощания со своими частицами. Её словно озарило: надо разрешить им, живым частицам, жить отдельно! Волшебная сила сказанного слова вдруг открылась ей! Она вспомнила, что муж её всегда говорил о силе слова, о магической силе слова, о сокрушающем и возрождающем слове, - а она не понимала его или, скорее, думала, что он использует фигуральные обороты.
Боже! Мария открыла способ!.. Какие же условия должна была создать ей, глупенькому генетику, Судьба, чтобы открыть то, что, казалось бы, давно известно человечеству!.. В начале было Слово...