Дима мчал свою "Газель" по самым безлюдным московским задворкам, а Слон, задёрнув занавески, проводил экстренный эксперимент, порученный ему Саней. Последний-таки самоназначился главным и велел срочно найти хотя бы голову Аристарха, в любом состоянии. Он не мог позволить бывшему шефу покинуть этот мир вместе с документами, дающими полную власть над фармакологией двадцать первого века. Он думал, что все патенты на все участки всех геномов хранились у Аристарха дома. Если их нашла милиция - надо будет разбираться с милицией: у сотрудников этой лаборатории давным-давно были заготовлены препараты на все случаи прижизненного воздействия на людей.
Теперь предстояло проверить возможность посмертного воздействия. Без юридического набора, созданного Аристархом Удодовичем, секретным подземельным учёным долго пришлось бы доказывать миру свои авторские права. Ну не рассекречивать же их святилище! Ну и не Ужову же Ивану Ивановичу отдавать все приоритеты! Как вы помните, подпись Ужова на каких-то бумажках появилась в момент установки в его квартире подарочной двери в прошлом году. Рассеянный Ужов и не подозревал, что расписался на авторской заявке, чем обеспечил себе вечную жизнь в прямом и переносном смысле - и по длительности, и по деньгам. И тем же росчерком пера взял на себя всю ответственность за все негативные последствия: таковой документ Аристарх заготовил в первую очередь. Как вы помните, завхоз был очень начитан в сатанинской литературе.
Короче говоря, ребятки ушлые решили отклонировать кусочек Аристарха и выяснить у него - где бумаги, прямо ведущие их всех к неисчислимым богатствам, вечной жизни, бессмертному здоровью и абсолютной власти над миром.
В местную московскую командировку за кусочком Аристарха отправили Диму - как гонца, принесшего весть о гибели старика. Для укрепления здоровья Дима, как вы помните, кольнул себя остатками Саниного препарата. Видимо, остаток был маловат: ни новых зубов, ни прекрасной осанки у Димы не обнаружилось. Так, чуть замутило вначале, а потом стало очень хорошо, сил физических действительно прибавилось, как у Слона. На перепроверку результатов не оставалось времени, и коллеги понеслись в город. Нашли в морге тело шефа и помчались назад, прямо в машине сортируя останки Аристарха и отбирая пригодные для работы части. Очень спешили в светлое будущее.
В другой же секретной лаборатории, очень специализированной, в Москве, шёл мозговой штурм: как воспользоваться мёрзлым брикетом, состоящим из одной молодой бессмертной женщины, одной старой (а степень бессмертности пока не известна), одного водителя средних лет и сплющенного такси.
Особо крепко группа мозгующих застряла на трёх технических вопросах. Первый: не оказало ли соприкосновение металлических или иных частей раздавленного такси какого-либо негативного действия на качество крови Марии? То есть: а вдруг она всерьёз умерла? Второй: не перешло ли потенциальное бессмертие с Марии на водителя и на старушку? Третий: где взять специалистов, чтобы взять пробу?
На третий вопрос можно было ответить двояко: позвонить американцам-криобиологам, но таким образом частично рассекретить работу, или попробовать самим, но подвергаясь абсолютно неизвестным опасностям. А инструменты? А реактивы? А борьба с прессой?
Старший офицер подумал и выбрал свой путь. Он пока что верил в отечественную психиатрию. Он поехал в психушку к генералу Кузьме Африкановичу Сидорову, к единственному, кто знал по данной проблеме всё, что только можно считать знанием.
Кузьма Африканович сидел в маленькой оранжерее, сделанной специально для него по просьбе его жены. Бедная женщина теперь относилась к несчастному больному как к растению. Вот и попросила сделать, так сказать, общую клумбу. Приходила навестить - всех поливала, включая Кузьму Африкановича. "А мне нравится!" - сиял мокрый генерал.
Лечащий врач давно предупредил госпожу Сидорову, чтобы она никогда не произносила при муже следующих слов: жизнь, смерть, бессмертие, крысы, кусать, хвост, Ленин, семья Ужовых. Остальные - пожалуйста. Только без ошибок. Жене объяснили, что любая оговорка, чья угодно, любая зацепка за вышеперечисленный ряд однородных членов предложения приводили Кузьму Африкановича в смирительную рубаху. Врачи пробовали много раз. Нет. Сразу взрыв, пена изо рта, бред, мания величия, настойчивые попытки что-то доказать мировым генетикам. А где их возьмёшь? Они же все - в мире. А генерал требовал всех - срочно к себе.
- Понимаете, дорогая, вдобавок он всё время пытается нам, профессиональным психиатрам, доказать, что душа, хм-хм, существует. И что тело бывает бессмертным - при определённых условиях. - Врач откашлялся. - А когда мы принимаем меры и он засыпает, условно говоря, потому как он никогда не засыпает нормальным сном пациента, то у него льются речи, текут, текут. Он постоянно разговаривает с каким-то Владимиром Ильичем и выкрикивает - верю! Представляете? В наше-то время! Верю! Вы не знаете, не было ли у него до болезни каких-нибудь контактов с, извините, сектантами?
- А какие у него на работе, в ФСБ, могут быть сектанты? - удивилась Сидорова. - Он же генерал.
- Ну, например, какие-нибудь правнуки Ленина как молодёжное отделение партии большевиков, - предположил врач и поёжился.
- У Ленина не было детей, - простодушно напомнила врачу жена чекиста.
- Я имею в виду, конечно, идейное родство.
- Душевное? - ещё простодушнее уточнила Сидорова, отчего врач стиснул зубы. Все слова, однокоренные душе, вызывали у него острую резь в желудке.
- Да-да, - скрипнул врач. - Посещайте его не слишком часто, но регулярно, ритмично. Ему нельзя волноваться. И обязательно готовьте заранее свои конспекты, чтобы ни в коем случае не произнести этих слов. Вот я вам их на бумажечке выписал. В столбик.
- А почему в столбик? - нетерпеливо спросила Сидорова.
- А вы рядышком, в линию, напишите ассоциации, чтобы и их тоже избегать. Очень полезно. Ведь вы с ним давно в браке, у вас могут быть близкие ассоциации. Чужого человека о таком не попросишь, так ведь?
Польщённая доверием, Сидорова отправилась домой, привела в порядок свои ассоциации, причёску. На другой день явилась в дом скорби подкованная.
Врач осмотрел её, потом листочек с ассоциациями и утвердил график визитов. После чего супружеские беседы зазвучали примерно так:
- Кузя, вот это тебе! - Жена подаёт стакан воды.
- Спасибо. Благодарность. А, вспомнил! Я вчера опять разговаривал с ним! - Муж показывает в потолок. - Это... как живая вода!
- Выпей минеральной!
- Зачем, милая, минеральную, если у меня теперь есть живая! О жизнь! - Тут генерал мог внезапно скукожиться и заорать не своим голосом: - О смерть!
И далее опять по списку. Влетали санитары, успокаивали мужа, выпроваживали жену. И так почти всегда.
Любое слово, любое движение, мысль, чувство ныне мгновенно ассоциировались у больного либо с жизнью-смертью-Лениным, либо с крысиными хвостами, которые кусаются.
Врачи пытались объяснить, что крысы не могут кусаться хвостами, но получалось, что количество произнесений запретных слов - во время очень мягкого и бережного собеседования - всё равно мигом превышало предельно допустимую концентрацию. И опять бежали санитары.
Вот в такую нелёгкую годину старший офицер, поневоле оставшийся на хозяйстве вместо Сидорова, прибыл в институт и поговорил с лечащим врачом генерала. Узнав всё то, что уже знала жена Сидорова, офицер подумал и попросил загипнотизировать Кузьму Африкановича, чтобы узнать имена некоторых специалистов, поговорить об опасных для государства похитителях.
- Это не вредно - гипноз? - с надеждой спросил офицер.
- Это вам бесполезно, - снисходительно ответил врач. - Потому что гипнотизёр тоже человек. Особенно наш: у него прекрасная память. А как вы без гипнотизёра будете говорить с генералом? Никак. Они должны быть на контакте. Иначе всё развалится. Да ещё генерал пуще прежнего взбесится. А необходимые вам секреты станут известны чужому человеку. Или это не важно?
- А подписку с гипнотизёра взять?
- А с чего бы это вдруг? Мало ли что несёт буйный больной! Если я с каждого своего врача буду брать подписку о неразглашении всего бреда, которым их тут угощают пациенты, меня попросят сменить обстановку, и очень быстро. Поверьте, я дорожу своим местом в этой жизни.