— Но ведь поете, Отар Отарыч, и на гитаре играете…
— И музыку сочиняете, — вставила Любовь Петровна.
— Это не музыка, — слукавил Иван Иваныч, — так, легкий аккомпанемент.
— А вы кому подражаете? Дунаевскому? — спросил Сергей Митрофаныч, профессионально улыбнувшись.
— Нет, — оторопел Иван Иваныч, — не подражаю.
— А кому же?
— Никому…
— А зря, — удивился Сергей Митрофаныч, — надо бы Дунаевскому, хороший композитор, лауреат.
Тут ему вспомнилось, как много лет назад при редакции большой молодежной газеты было организовано литературное объединение. Иван Иваныч пришел туда школьником. Разных людей соединило то первое собрание. Они все пописывали понемногу, их обуревала жажда творчества. Главный редактор газеты тогда сказал им: «Симонова читали? Нравится? Ну еще бы… Так вот считайте это эталоном. Ничего выдумывать и изобретать не надо. Пишите, как он пишет». Это прозвучало внушительно. Лишь один какой-то маловер тоненько хихикнул, остальные же хранили благоговейное молчание.
А вот теперь — Дунаевский.
Иван Иваныч вытер платочком пот на лбу и подумал, что жизнь его приобретает новое качество, что-то такое ранее незнакомое вторгается в нее, кто-то неведомый обратил на него свое неблагосклонное внимание…
— Вот мы тут, Отар Отарыч, послушали ваши песни, — сказал заведующий, — и так нам показалось, что как-то вы немного от жизни отдалились, как-то все у вас слишком грустно и не соответствует нашему времени…
— Кстати, героическому, — вставила Любовь Петровна.
Иван Иваныч вдруг почувствовал, что его прелестное свойство относиться ко всему чуть насмешливо погасло. Он попытался губами изобразить иронию, но в душе-то была пустота, и он не знал, как им ответить. Да они и не поймут, подумал он, видя их глаза.
— А XX съезд? — сказал он без надежды. — Разве это не грустно, то, что мы пережили?
— Что пережили? Что пережили? — спросила Любовь Петровна. — Кто пережил? Ну, пережили… и давайте засучим рукава.
— Вот это верно, — засмеялся голубоглазый заведующий, — рукава… И все-таки о песнях…
— У Дунаевского музыка бодрая, вдохновляющая, — сказал Сергей Митрофаныч. — Зря вы ему не подражаете, ох зря…
— И в текстах ваших, я смотрела, — сказала Любовь Петровна, — какие-то намеки, ну не намеки, а какие-то так, исподтишка, что ли, и молодежь наша недоумевает, тут мне молодые люди говорили, что они не согласны, им это чуждо…
— Ну пусть не слушают, — рассердился Иван Иваныч, — я не для них пишу…
— А для кого же? — засмеялся заведующий.
— Для своих друзей, — сказал Иван Иваныч, — им нравится.
— А кто ваши друзья, извините? — спросил Сергей Митрофаныч.
— Хорошие люди, — сказал Иван Иваныч, пожимая плечами.
— А есть среди них рабочие? — вкрадчиво спросил заведующий. — Нет, Отар Отарыч, рабочие этого искусства не примут, — и он помрачнел, — а вот городские пижоны всякие, всякие прохиндеи, отщепенцы всякие, они ведь вокруг вас вьются, их медом не корми — дай им какой-нибудь клубнички…
Любовь Петровна тяжело вздохнула.
— Я не понимаю, — сказал Иван Иваныч возбужденно, — что это вы меня судите? Я пишу что умею и думаю как умею, а вы судите. Разве я кому-нибудь навязываюсь?
— Не туда зовете, — сказал Сергей Митрофаныч и посмотрел на заведующего.
— Вы же член партии, — сказала Любовь Петровна и сделала вид, что улыбается.
Тут Иван Иваныч рассердился и хотел крикнуть: «Пошли прочь!» — но, смущенно улыбнувшись, тихо сказал:
— Не знаю, может, вы и правы…
— Ну вот, — облегченно засмеялся заведующий, — вот видите, Отар Отарыч, как оно всё…
И все заулыбались.
— Кстати,— сказала Любовь Петровна, — у вас есть песенка, как парнишка пошел на войну… ну этот, как его…
— Это Лёнька, что ли? — спросил Сергей Митрофаныч.
— Ну да, — сказала Любовь Петровна, — и он погиб, и некому, мол, его оплакать. Это как же?
— Ну, товарищи, — развел руками Сергей Митрофаныч.
— Видите ли, — сказал Иван Иваныч, — это мой друг, и он действительно погиб… и оплакать его некому: невесты у него не было…
— Так ведь не все же погибли, — засмеялся заведующий и подмигнул голубым глазом, — а потом, как же это некому оплакать? Живые-то остались, Отар Отарыч? А комсомол? А профсоюзы? Вообще люди, друзья… Вот вы, мы с вами, а? Мы ведь пока живые, а, Отар Отарыч?
— Я думаю, — сказал Сергей Митрофаныч мрачно, — нельзя эту песню исполнять, нельзя. Она неправильно ориентирует молодежь.