И вот теперь Иван Иваныч обнялся с ними на виду у Бориса Александровича и Лоткова, которые, как ему показалось, уставились в него во все глаза. «Черт с ними!» — крикнуло в нем что-то отчаянное, ухарское, может быть, российское, а может быть, и кавказское — кто знает?
— А ваши кагебисты всё видят, — предупредила Галя.
— Да никакие они не кагебисты, — сказал Иван Иваныч, — я же вам рассказывал…
— Все равно, — засмеялась она своим меццо-сопрано,— что-то в них все-таки есть комиссарское.
— И комиссары в пыльных шлемах… — процитировал Игнац.
— Ну, это совсем другое, — протянула Галя.
Иван Иваныч оглянулся на Лоткова. Тот сидел в кресле на сцене, бессмысленно уставившись в пространство, бледный и неподвижный. И вновь стало жалко его, хотя провинциал и вызывал некоторое раздражение.
— Галя, — сказал Иван Иваныч, — я хочу вас попросить: не испытывайте на нем свое оружие. Он не соперник, он обыкновенный дурень.
— О! — удивилась Галя.
— Что? Что? — спросил Юра.
— Отар Отарыч просит пожалеть этого… Лоткова. А?..
Они засмеялись, и Юра тихо передал в зал своим просьбу Ивана Иваныча.
Борис Александрович отбивался в одиночку. Лотков сначала, по обыкновению, вздрагивал, когда к нему обращались с вопросом, но его спрашивали о пустяках. Над чем господин Лотков работает? Как протекает литературная жизнь в русской провинции?.. В конце концов он успокоился и к концу вечера выглядел победителем. Когда же всё завершилось, он сказал Ивану Иванычу: