И я делал два шага вперед. И он подходил ко мне.
— Что это вы расхлябанный какой! — начинал он грозно. — Не выспались?.. — Но затем на лице проступала скорбь, и он добавлял тихо и обреченно: — А ну, подтянись…
Я подтягивался из последних сил, я делал все возможное, чтобы выглядеть солдатом, но что я мог? Бахрома на моих брюках подступала к коленям, от футболки оставались рукава да кокетливый воротник. Нынешние хиппи взяли бы меня за образец, но они тогда еще не родились, а мы торопились на фронт. Поэтому сержант Ланцов махал рукой и отправлял меня в строй.
Затем звучала команда: «Шагом марш! Запевай!»
Мы дружно ударяли босыми ногами в алазанскую пыль, и я запевал:
Наконец нам раздали настоящие карабины и брезентовые патронные сумки. Был грандиозный праздник.
— Вот видишь, — философски заметил Папинянц, — я же говорил: постепенно все будет…
И действительно, вскоре мы познакомились с настоящими гранатами, и наши командиры кинули несколько в овраг. Запахло порохом. Однажды вечером после отбоя нам всем раздали по две гранаты и по два запала и по брезентовому чехлу с двумя кармашками для гранат и с двумя отделениями для запалов.
— Значит, так, — сказал сержант Ланцов. — Граната сама не взорвется, но ежели мы в нее вставим запал, вот так, затем выдернем чеку, вот так, тогда можно бросать…
— А можно не бросать? — пошутил кто-то.
— Можно и не бросать, — с усмешкой сказал сержант Ланцов. — Сделайте все как положено, отойдите во-о-он туда и положите гранату в карман…
Охотников, разумеется, не нашлось.
— Всё поняли? — спросил сержант.
— Всё! — крикнули мы нервно.
— Учтите, — добавил он, — запал — штука нежная… А теперь наденьте гранаты на пояс, как положено, и расходись по палаткам спать.
— Прямо с гранатами?!
— Ага, — сказал сержант, — и чтоб не вздумали кто снять.
Я лежал на своем матрасе и боялся дышать. Гранаты упирались в бок.
— Юрка, — спросил я едва слышно, — ты не помнишь, если запал отдельно от гранаты вдруг взорвется, она тоже взорвется или нет?
— Не помню, — прошептал он.
— Ребята, — сказал кто-то, — главное — во сне на нее не лечь. Главное — не давить на нее, проклятую…
— Разве она от давления взрывается тоже? — спросил я.
— Кто ее знает, — ответили из темноты, — а лучше не давить…
Прошло еще некоторое время, и внезапно прекрасным, как это говорится, кахетинским утром повели нас в баню, откуда мы вышли обмундированные с головы до ног. Правда, это тоже была не совсем новая форма, и, может быть, маленькая латочка на левом плече моей гимнастерки была на месте, куда однажды ударила вражеская пуля… Но все равно мы выглядели настоящими солдатами, нам выдали настоящее оружие, и мы были готовы помериться силами с фашистскою ордой, и эшелон увозил нас из райского местечка… Вот так это было.
Я рассказал обо всем этом недавно моему знакомому. Мой знакомый, человек пожилой, серьезный, послушал и сказал:
— Наверное, вы не выдумали… Но ведь время какое было — суровое, тревожное, а у вас всё какие-то шуточки, смешочки. Вы лучше как-нибудь об этом иначе рассказывайте…
Я пытался, но ничего не вышло: так умею, так помню.
Ну а потом был фронт, и ранение, и госпиталь, и всё, что полагается. А после пришла Победа. Но о фронте я рассказывать не буду, ибо о нем так много рассказано в книгах и в кино, что я начинаю путать: что — мое, а что — чужое; что было со мной, а что — с другими. Что же касается победы, то, хотя я и не совершил ничего героического и, наверное, был неважным солдатом, особенно рядом с другими замечательными воинами, все-таки живет во мне уверенность, что без меня победа досталась бы труднее.
Апрель 1975
Частная жизнь Александра Пушкина,
или Именительный падеж в творчестве Лермонтова
Это случилось очень давно.
Тогда я был молод, кудряв, легкомыслен и удачлив, и девочки, которым нынче за пятьдесят, кокетничали со мной напропалую. Однако история, о которой я хочу рассказать, не имеет отношения ни к девочкам, ни к первой любви.
Наверное, как все в этом прекрасном возрасте, я совершал ошибки, и ошибок было много, но лишь теперь осмеливаюсь в них признаться, ибо пролетели годы и наступило время исповедей. Всё встало на свои места, амбиция уже не та, с репутацией всё утряслось. Теперь все обо мне самого хорошего мнения, да и о карьере, как говорится, поздно уже беспокоиться. Короче, как любил повторять один древний мудрец, все меня обожают, а с теми, которым я отвратителен, знакомств не поддерживаю. Теперь наконец пришло время вспомнить себя самого, оценить, покрыться холодным потом и воскликнуть: «Да я ли это был?! Я ли совершал всё это?!»