— К вам вот из газеты, Настасья Николаевна, — подобострастно откликнулась блондинка.
— Я из газеты, — сказал Андрей как мог небрежно, — мы готовим материал.
Она не удивилась, не вздрогнула. Была холодна и неприступна.
— Что вас интересует?
— Всё, — сказал Андрей и многозначительно улыбнулся, — специфика работы, трудности, перспективы…
— Специфика в названии учреждения, — сказала она, — трудностей не больше, чем у других, перспективы расплывчаты.
Он достал блокнот. Она не предложила сесть, всем своим видом выпроваживая незваного гостя.
— Ну и что же? — спросил он, усмехнувшись.
— Ну и всё, — ответила дочь эмигранта.
— Понимаете, — сказал он, глядя прямо в глаза этой заграничной штучке, — я ведь не для себя стараюсь. Вам что, не хочется, чтобы о вас было в газете?
— Лично мне это не интересно, — сказала она, глядя на него в упор, — но вы спрашивайте, спрашивайте, если у вас есть вопросы, спрашивайте…
— Понимаете, — сказал он обиженно, — такое впечатление, что я вас чем-то обидел… мне ничего не известно о вашей работе, ну, что вы делаете, для чего, как это вообще…
Не за что было ухватиться.
— А вы им микроскоп покажите, — сказала блондинка.
— Ах да, — откликнулась Ковригина, — микроскоп. Пожалуйста, — и жестом пригласила его в соседнюю комнату.
Комната была побольше первой. Несколько шкафов, стол, на нем микроскоп.
— Это? — спросил Андрей.
— Да, это, — ответила она.
«Вот отсюда и нужно тянуть ниточку», — подумал он.
— А как вы работаете с микроскопом? — спросил он.
— Смотрим вот сюда, — она ткнула пальцем. Разговорить ее было трудно.
Он представил на мгновенье, что все же ему удалось ее разговорить, растормошить, и они подружились… Какая женщина!.. И он стал наезжать в Малоярославец или она к нему в Калугу. Она ему нравилась. Она ему очень нравилась. И чем больше она ему нравилась, тем больше он терялся перед ее серыми глазами…
— Как интересно! — сказал он с надеждой. — Как вы в него смотрите?
Она пожала плечами и наладила микроскоп.
— Вы что, и в школе этого не видели? — спросила она.
— Нет, не видел, — соврал он и покраснел и припал к окуляру.
Там, в матовом пространстве, передвигались кружки и палочки, а в дверях стояла дочь эмигранта и разглядывала его с укоризной. Пора начинать, подумал он и спросил, не отрываясь от окуляра:
— Скучный у вас городок?
— Для меня нет, — ответила она.
— Что же вы делаете по вечерам? — спросил он.
— А вы? — спросила она насмешливо.
— Ну, хожу в кино, в ресторан, — ответил он, хотя ни в кино, ни в ресторане не был уже с полгода, — а вы?
— Предпочитаю читать, — сказала дочь эмигранта словно отрезала, и тут же, не давая опомниться: — Ну, посмотрели? Какие еще вопросы?
Вопросов больше не было. Всё разбивалось о явную недоброжелательность Настасьи Ковригиной.
— А здесь кинотеатр есть? — спросил он.
— Есть, конечно, — сказала она.
Тогда он выдохнул с отчаянием:
— Давайте вечерком сходим?
Она усмехнулась и ответила жестко, не отводя взгляда:
— Я в кино не хожу.
Как он с нею распрощался, как выскочил из этого кошмара, было не понять. Овеваемый весенним ветерком, он бежал к вокзалу, не спрашивая дороги. Ноги сами несли его. Он семенил с портфелем в руке, маленький и сутулый, счастливый, что благополучно унес ноги. «Дочь эмигранта» звучало как «сын врагов народа».
Ровно в тринадцать ноль-ноль он резко направился через площадь к зданию вокзала. Папироса дымила в руке. Видно было, как сосед по гостинице оттолкнулся от тротуара и пошел навстречу. На самой середине площади они сошлись. Сосед наклонился прикурить, и Андрей торопливо отчитался.
— Все отлично, — сказал сосед, — счастливого пути.
Замереть на маминой груди, позабыв все на свете: и Калугу, и горькие годы разлуки, и громадные, удивленные зрачки Анны Ильиничны, и серые, отдающие холодом, прекрасные — Анастасии, и маленькие, въедливые, карие Сергея Яковлевича, и вчерашнюю войну, и завтрашнюю Америку… Маме он ничего не рассказал. Она была потухшая и выжатая. Восемнадцать лет лагерей и ссылки в один день не перечеркнешь. Это надолго. Стоит взглянуть на нее, как тотчас перед глазами — решетки, сырые стены, колючая проволока и матерщина следователей, и тяжелый кулак, и конвоир… Мамочка, мамочка, как бы встретить этих людей, нелюдей этих, прикасавшихся к тебе своими лапами! Где-то ведь есть их тихие квартиры, где ждут их счастливые жены и счастливые дети; где-то мелькают они в заячьих шапках и в кепочках, в сапогах и штиблетах, сухощавые и страдающие одышкой; где-то ведь звучат их оплеухи и вкрадчивые баритоны и истеричные, похмельные хриплые тенора. И сколько бы Андрей ни глядел на мать, всякий раз видел бьющую руку, почему-то в рыжих волосах, и маленькие раскаленные карие глазки, направленные на нее; и ее лицо в уродливой гримасе боли, ужаса и отчаяния… Мамочка, мамочка, что же сделать, чтобы позабыть все это? Как отмыть тебя от унижающих оплеух, плевков и мата?! Мамочка, мамочка!..